Пока что оставим Эрнеста и перейдем к не менее значимому человеку. Это Пьер Мушеник по прозвищу Пьеро. С ним я познакомился на той же вечеринке. Двадцатипятилетний боец Еврейской армии после отъезда Мориса Кашу в Париж возглавил лабораторию подделки документов в Ницце. Во время войны мы с ним ни разу не встречались, ведь нас разделяло немалое расстояние, зато часто переписывались симпатическими чернилами. Он оказался голубоглазым блондином, обаятельным, общительным, светским. Обладал исключительным красноречием, умел возбудить энтузиазм в любой аудитории, создавая иллюзию, будто обращается лично к каждому из присутствующих, глядит прямо в глаза только ему. Блестящий оратор с прекрасно поставленным голосом, он знал, когда выдержать паузу, создать напряженное ожидание или, наоборот, разрядить атмосферу остроумным замечанием, хлестким ответом. Использовал неистощимый запас шуток, анекдотов, захватывающих историй, доставал их внезапно, будто фокусник. Безжалостный похититель женских сердец. В действительности добрейший и порядочный человек. Пьеро мне понравился сразу, лишь только мы с ним заговорили. Он сам пожелал познакомиться со мной и настойчиво расспрашивал, чем я занят после освобождения Парижа. И, конечно же, услышал от меня официальную версию: младший лейтенант на службе в министерстве. Пьеро был явно разочарован, и вскоре я узнал почему.
Через неделю в Директорате царил небывалый переполох. Все страны «оси» подписали капитуляцию. Секретных агентов больше не нужно засылать в Германию, производство поддельных бумаг для них внезапно прекратилось. Я как раз уничтожал образцы и копии, когда явился мой начальник Поммес-Баррер, теперь уже полковник, с новым поручением. Никакой фальсификации. Скрупулезная картография территории Индокитая, бывших французских колоний. Возможно, готовилось новое вторжение, чтобы их вернуть. Я подчинился без возражений, приказ есть приказ. Но по мере того, как на моем столе росла гора разномасштабных карт, увеличивалось и мое недовольство самим собой, усиливался внутренний разлад. Я занимался не своим делом. Военная разведка в мирное время казалась мне неуместной. А перспектива участия в новой колониальной войне пугала по-настоящему, не давала спать по ночам. Я вовсе не мечтал стать секретным агентом и фальсификатором. Военная карьера меня не прельщала. Война сама ко мне пришла, в прошлом я делал то, что должен, вот и все. Тогда у меня не было выбора. Но теперь, после карт, меня непременно заставили бы подделывать документы для экспансии, абсолютно незаконной по моему мнению. Опять пострадают и погибнут невинные. Я не смогу подчиняться приказам. Просто по этическим соображениям. Хотя сама по себе работа в Отделе информации и документации мне нравилась. Однако чем сопротивление вьетнамцев отличалось от Сопротивления французов? Почему я должен переметнуться на сторону захватчиков?
Термина «антиколониальный» в то время еще не существовало, но он описывает мою неизменную позицию как нельзя лучше. На следующий день я подал в отставку и настоял на своем, хотя начальство упорно не хотело меня отпускать.
Как только Пьеро узнал, что я уволился из министерства, он принялся искать меня повсюду. Ему помог Выдра. Нашел меня через несколько недель в ужасной трущобе на улице Шарантон, голодным и нищим. В той дыре не было ни водопровода, ни канализации, ни электричества. Я кое-как сводил концы с концами, работал фотографом.
Пьеро навестил меня раз, другой, третий… Наэлектризованный, оживленный, нетерпеливый. Сгусток энергии, да и только.
Когда он наконец объяснил мне, что возглавляет группу, которая тайно перевозит людей из лагерей для перемещенных лиц в Палестину, и предложил им помочь, я сперва отказался наотрез. Никакие аргументы не действовали. Даже тот, что сотни тысяч людей брошены на произвол судьбы. Я был неумолим, непробиваем: война закончилась, больше ничего незаконного я совершать не буду.
Потому что Пьеро, стремясь переубедить меня, предложил съездить в Германию вместе с американскими солдатами и осмотреть такие вот лагеря.
Январь 1946 года. Мы вчетвером отправились туда на армейском «джипе». Миновали границу. Примерно через час один из спутников указал на полуразрушенную кирпичную стену, за которой вскоре мы различили ряд приземистых одинаковых прямоугольных бараков и двор, покрытый жидкой грязью.
И вдруг я увидел их за колючей проволокой… Сотни людей в полосатых арестантских робах приблизились к ограждению и вопросительно смотрели на нас. Я знал, куда еду, и постарался подготовиться к мрачному зрелищу, но когда черно-белая толпа высыпала из бараков наружу и выстроилась вдоль ограды, на мгновение я поддался малодушию: мне не захотелось выходить из машины…
