Кстати, сжечь массу денег отнюдь не просто. Действительно, они легко загораются, но при этом разлетаются во все стороны. Мы избавлялись от них целый месяц. Еще бы, от такой прорвы! Выкопали с Катей в саду у знакомого бельгийца-подпольщика глубокую яму и жгли каждый день понемногу. Вечный огонь в честь победы. Все усилия полутора лет обратились в дым. Я с наслаждением наблюдал за тем, как купюры корчились в пламени. Пьяный от счастья, что долгожданный мир наступил.
Во Францию я вернулся только летом 1963-го, ровно через год после провозглашения независимости Алжира. Хоть война и закончилась, работы у меня не убавилось. В Бельгии осталось много дел. Руководители и участники сети Жансона продолжали скрываться от полиции, их не амнистировали. Я позаботился об их безопасности, помог тайно пересечь границу, чтобы уехать обратно, на родину. А еще уничтожил все оборудование и материалы в лаборатории, очистил конспиративные квартиры от малейшего компромата, поменял номера автомобилей. В конце концов от нашей противозаконной деятельности не осталось и следа. За год едва успел.
Многие наши сподвижники сразу же уехали в Алжир восстанавливать страну после войны и разрухи. Тогда причин последовать за ними у меня не было. Я сделал уже все, что было в моих силах. Алжирцы добились свободы. А вмешиваться в государственную политику не мое дело, в конце концов. Меня поразила до глубины души братоубийственная борьба за власть, что сразу завязалась между вождями победившего восстания. Антиколониальная война неожиданно переросла в войну гражданскую. И особенно опечалила судьба «харки» – алжирцев, что воевали на стороне французов. Я не скрывал своего гнева на алжирское правительство. Оно допустило, чтобы всех «харки» вырезали вместе с семьями. Но еще больше виноваты в этом французские власти. Они предательски бросили союзников на верную смерть, хотя отлично знали, что их ждет. Отвратительный, абсолютно безнравственный поступок!
Катя тоже решила уехать во Францию. Мы одолжили машину у знакомого бельгийца-подпольщика и направились в Париж, перейдя границу под вымышленными именами. По правде сказать, я мог бы назвать пограничникам свое настоящее имя, ведь меня никто не арестовывал и не разыскивал. Мне ничего не грозило. Но бежал-то я тайно, поэтому мои подлинные документы остались в лаборатории на улице де Жёнёр. А вот Кате повезло гораздо меньше. Заочный приговор по-прежнему висел у нее над головой как дамоклов меч. Когда арестовали большинство участников сети Жансона, она тоже не избежала бы предварительного заключения вплоть до начала процесса, однако американское гражданство ее спасло. Катю оставили под домашним арестом. У нас с Франсисом не было иллюзий насчет будущего вердикта суда и «мягкости» наказания. Поэтому мы поспешно эвакуировали ее сначала в Швейцарию, потом в Германию и, наконец, в Бельгию. Я щедро снабдил ее поддельными документами. А еще на границе Кате приходилось надевать парик, поскольку ее фотографию опубликовали в статье «Парижанки, пособницы Фронта национального освобождения»[52]. Там ее обвинили в том, что она вербовала в сеть молодежь. Из всех приговоренных женщин одна Катя избежала заключения в тюрьму Ла-Рокетт.
Я не мог дождаться, когда же вернусь в любимую лабораторию на улице де Жёнёр. Все это время исправно высылал деньги Мари-Алин, чтобы она платила аренду. Хитрый мсье Пёти воспользовался моим длительным отсутствием и сделал из моей столовой филиал нотариальной конторы. Старичок опасался, что по возвращении я немедленно выкину его прочь. Я же, напротив, пригласил почтенного мсье остаться насовсем. Лаборатория просторная, места всем хватит. Меня удивило и умилило, что все это время он поддерживал здесь идеальный порядок. Я наладил и проверил фотоаппараты и камеры, чтобы вновь заняться фотографией. Все мои бюксы целы, а также драгоценное содержимое – отснятые пленки. Объявил, что фотоателье опять открыто. Обошел друзей, родственников, давних заказчиков. Мы с Катей сняли небольшую квартиру неподалеку.
В Париже мое исчезновение объясняли по-разному. Одни отлично знали, что произошло на самом деле, поскольку тоже участвовали в работе сети. Другие жалели меня, ведь я не смог пережить разрыва с Мари-Алин и уехал подальше отсюда, в Германию, работал на фирму «Агфа», чтобы забыться…
Лето, погода прекрасная. Во время каникул все разъехались кто куда. Спокойный чистый обезлюдевший Париж стал точь-в-точь как набор видовых открыток. Согласно последней моде, все девочки постриглись под мальчиков, а мальчики надели яркие разноцветные брюки. Страх, война, заботы и хлопоты остались позади. Счастливый и беспечный, я бродил по улицам, набережным и паркам, освещенным ярким веселым солнцем. Запечатлевал для вечности красоту наступившего перемирия.
