Поздоровавшись, Сергей Павлович извиняющимся тоном заметил Бутыреву:
— У нас здесь… заминка…
Ревенко подтвердил:
— Да… Гм! Гэ!.. ЧП у Мазура! Можно сказать, это дело, прямо — опоздает Семак.
— А Дорофей всегда шалопутный был! Он даже на свидания опаздывал! — покачал головой дед Егор.
Нырков поспешил объяснить:
— Путейцы Мазура подводят. Не вовремя-то как!
— Так что это, надолго? — требовательно глянул Бутырев на Ревенко.
Когда Анатолий Егорович Мазур подошел к переезду, то издали увидел бригадира Пучкова. Тот бежал снимать красный сигнал со стороны станции.
Пучков тоже увидел НОДа и слегка растерялся. Потом оглянулся: там, за переездом, остался дорожный мастер Михаил Мазур. «Сами разберутся — все ж таки отец с сыном», — подумал и побежал дальше.
Однако начальник отделения к сыну не пошел — не счел необходимым обследовать место происшествия, поскольку скорый восемнадцатый дал уже сигнал и тронулся.
График был сорван на пятнадцать минут. Мазур сел в машину и поехал к вокзалу. Оставалось выяснить, почему злополучный рельс обнаружили на главном пути только перед самым подходом скорого поезда. Но тем не менее путейцы молодцы! Разглядели, оперативно сменили. А Михаилу такое крещение весьма полезно. И все же придется ему и выговор вкатать за срыв скорого…
— А вот мы сейчас все и уточним! — облегченно воскликнул Сергей Павлович, еще издали заметив подходившего Мазура.
Бутырев, взглянув на спешащего Мазура, сразу отвернулся, и совсем не потому, что был недоволен. Просто он к Мазуру относился даже с какой-то нежностью, а сейчас его улыбка оказалась явно неуместной.
Мазур еще не успел поздороваться, как Ревенко уже требовательно спросил:
— Так что там, значит?
Анатолий Егорович всем кивнул, озадаченно выговорил:
— К сожалению, еще минут двадцать! Может, чуть меньше.
— То есть, это дело, как?!. — рявкнул начальник дороги.
Мазур развел руками.
— Семак выбит уже из расписания, так как менялся остродефектный рельс. Но за ним следует по уплотненному графику грузовой сверхтяжелый маршрут. Я распорядился пропускать грузовой без задержки, поскольку у Семака опоздание так или иначе.
В этот момент замолчал оркестр. Ревенко, от ярости сжав кулаки, хотел уже разразиться громогласной нотацией, но, обернувшись к Бутыреву, с удивлением обнаружил, что тот улыбается. Как бы между прочим, секретарь обкома вполголоса заметил:
— Правильное решение, — и тут же, будто бы заполняя возникшую паузу, непринужденно произнес: — Ну раз появилось у нас время, позволю один непраздничный вопрос. На вас жалуются там… Анатолий Егорович. Что это вы никак не можете шабановцам помочь?.. У них ведь руда горит. Немало, прямо скажем. Тысячи тонн.
Мазур сразу вспыхнул:
— Извините, Василий Петрович! Но сколько же можно ездить на чужих плечах? До сих пор они загружают вагон сорок минут, а у нас уже давно — десять! У меня почему-то получается шестьдесят вагонов с «нулевым» простоем, у них — два! Мы же их просто развращаем такой постоянной «помощью»! Я же повторяю ваши собственные слова.
Бутырев, уже нахмурившись, терпеливо пояснил:
— О методах вашей работы подробно поговорим на бюро обкома. Вчера мы как раз обсуждали такую возможность — заслушать Узловское отделение, вот товарищ Щебенов вам все расскажет, а сейчас надо бы помочь. Двести полувагонов для передовиков — это не проблема, не так ли?.. — И уже мягче добавил: — Это просьба обкома.
Ревенко кашлянул и уверенно произнес:
— Мы решим, значит, этот вопрос.
Мазур с большим трудом выдавливает из себя слова:
— Василий Петрович… я в очередной раз отказываюсь ломать весь порядок работы на Узловой. Это не руководство! Это хаос! Я дезорганизую ритм двадцати — тридцати предприятий! И не просто дезорганизую. Я разрушу — здесь, они разрушат — дальше! Пока это же волна не обрушится снова… на меня же!
Усмехнувшись, Нырков снисходительно заметил:
— Анатолий Егорович… ну не надо так уж… Апокалипсис не грядет! Тут конкретно помочь надо, а не упрямиться… Правда ведь, Егор Матвеевич?.. Скажите!
— Эх… — громко вздохнул дед Егор. — Сказал бы и коток, да язык короток!
Ревенко, с трудом сдерживаясь, жестко отрубил Мазуру:
— Передадите, это дело, двести полувагонов Шабановскому отделению! Приказ, значит.
— Слушаюсь… — отвернувшись, сухо произносит Мазур.
Вдалеке послышался короткий сигнал локомотива.
Подбежал Кабанов, взволнованно сообщил:
— Семак на подходе!
Все направились к трибуне.
В огромном проеме цеха появился украшенный кумачом и цветами тепловоз Семака. «Принимай, Родина, миллионный километр грузовых перевозок!» — алеют слова на транспаранте.
Оркестр грянул марш.
Дорофей Семак выглядывал из кабины тепловоза. Он смущенно разводил руками в ответ на аплодисменты: всякое в нашей работе бывает!
