Сначала машиниста приветствовал Ревенко, отметив, какая это высокая заслуга перед государством — миллионный километр перевозок без нарушений. Потом Семака поздравили председатель Дорпрофсожа Нырков и начальник отделения Мазур, и только затем уж Семака обняли друзья-машинисты, а вместе с ними расцеловал Дорофея Григорьевича и его помощник и ученик — Вася Огарков, которому не сегодня завтра предстояла первая самостоятельная поездка. В заключение на митинге выступил Бутырев.
Говорил о делах в области, о задачах транспорта, а в конце обратился запросто к Семаку и расцеловал его. Дорофей растрогался, смахнул слезу, невнятно забормотал что-то и сбился. Но присутствующее телевидение осталось довольно эпизодом. На экране этот кадр должен получиться «живым»…
Вася Огарков вроде бы в шутку предложил машинистам отметить знаменательное событие, а также свой переход на самостоятельное вождение в деповском буфете. Но Дорофей Григорьевич, приняв предложение в принципе, наотрез отказался от общепита: если уж праздновать, то по-людски: дома, где, к слову, так же, как и в буфете, всем заправляет его дочь Клавдия. Тут Дорофей Григорьевич хитро подмигнул Васе, догадываясь, что именно Клавдия и была для того причиной разговора о буфете…
Весь буфет Клавдии представлял собой две смежные комнаты. Маленькая, метров шестнадцати, — подсобка. И большая, метров сорока, — зал обслуживания посетителей, где стояли высокие столики с мраморными круглыми крышками на металлических стойках.
Буфет считался образцово-показательным. На стене висели три грамоты и вымпел Дорпрофсожа рядом с репродукцией знаменитой картины художника Шишкина «Утро в сосновом лесу». На противоположной стене на листе ватмана было написано красивым почерком: «Уважаемые товарищи! Обслуживающий персонал нашего буфета борется за звание коллектива коммунистического труда. Просьба соблюдать чистоту и порядок. Вам будет приятно самим».
Последняя строчка стала предметом серьезного спора Клавдии с Сергеем Павловичем Нырковым, когда тот специально посетил образцово-показательный буфет депо станции Узловая.
Сергей Павлович, ознакомившись вкратце с постановкой работы на месте, в общем одобрил деятельность коллектива и уже было направился к выходу, но, прочитав объявление, вдруг вернулся назад, прочитал все сначала — уже медленнее и внимательнее — и спросил у Клавдии:
— Это как же понимать? — Он подчеркнул ногтем последние слова. (Если присмотреться, эту черту можно заметить и сейчас.)
В ответ Клавдия только повела плечами:
— Так и понимать, как написано!
Не нравился Клавдии председатель Дорпрофсожа. А если уж ей кто не по нутру, она скрывать не станет. Ну, а Сергей Павлович, человек тонкий, не мог тут же не почувствовать ее отношения…
Наконец Нырков перестал улыбаться и дал четкое указание:
— Это все снять! Переписать без последней строчки! Что за отсебятина?.. «Приятно самим»! Наглядная агитация существует не для того, чтобы каждый…
Сергей Павлович не подыскал подходящего продолжения и закончил фразу резким жестом, приказывающим сделать все как надо, без возражений.
Но Клавдия ответила подчеркнуто спокойно и обстоятельно:
— Ничего снимать и переписывать не буду.
— То есть как это? — поразился Сергей Павлович.
— Так. Здесь без вас приходили из райкома и все смотрели. Сказали: «В порядке».
Сергей Павлович покрутил головой — вроде бы от удовольствия — и принужденно рассмеялся:
— Ох, упрямая дивчина! — И не очень уверенно положил руку на плечо Клавдии.
Девушка даже не отстранилась, а только удивленно взглянула: что за панибратство такое? И тут же попросила:
— Вы, Сергей Павлович, пожалуйста, не кладите на меня руку. Жарко от вас.
Нырков послушно руку отдернул, кривовато ухмыльнулся, сощурив глаза:
— Ох, смотри, жаркая!
Клавдия в ответ — ничего. Спокойно отправилась в подсобку, на пороге обернулась:
— Заходите, товарищ Нырков! Если неподалеку вдруг окажетесь.
И усмехнулась: мол, неужели председателю Дорпрофсожа непонятно, что не из тех она, кого можно запугать какими-то угрозами? Да ведь в случае чего она и к начальнику дороги зайдет правду поискать, и к секретарю райкома ей вход не заказан. А выйдет случай, так и на трибуне скажет пару слов. Что же касается ее непосредственной работы, так не ей себя расхваливать. Пусть Сергей Павлович людей спросит, как она должность свою справляет. Вот уже два года теребит ее городской общепит, предлагает переходить заведующей столовой. А она не идет. Ей и здесь, в ОРСе, — почет и уважение.
Конечно, кто не знает, может удивиться: уж что там мудреного — с буфетом управляться? Посуду помыть да деньги пересчитать. План сам собой выполняется. Однако, если чуть глубже копнуть, окажется, что общественное питание имеет влияние и на производство, и на культуру, и, если хотите, даже на мораль.
