И тут, ломая порядок собрания, встал Ревенко, молча, неторопливо, как хозяин, вышел на трибуну. Зал сразу затих, а начальник дороги, могучий, плотный (он казался продолжением самой трибуны), басовито откашлялся и спросил у Ныркова:
— А мне можно выступить, Сергей Павлович? Я еще не выступал. — И продолжил, обращаясь теперь к залу, невольно притягивая к себе общее внимание: — Почему базар на заседании Дорпрофсожа?.. Разные мнения?.. Пожалуйста, выражайте мнения как положено. Базар — это нам нельзя такое. Нельзя, товарищи, потому что мы не толпа. Мы — магистраль! Вам не надо, надеюсь, объяснять, как много нам доверено. Так что базар давайте кончим. А если кто чего не понимает, давайте спокойно ему разъясним. Спокойно, без крика. Там, где крик, — там толку не будет. У нас тут большое дело. И если вы, Дорофей Григорьевич, будете кричать, так мы, значит, вас поправим. Я правильно говорю?
Кабанов выкрикнул:
— Правильно!
Ревенко махнул рукой:
— Не собирался я сегодня выступать. Думал, всем и без меня все ясно. А тут, вижу, базар начался, так вот я и подумал, что, значит, не все оно так ясно, как кажется. Что ж, давайте разбираться… Мазур тут перед нами выступал? Выступал. Два раза. И что? Да ничего. Мы просто не почувствовали, что деятельность Узловского отделения серьезно, без крика, без базара, по-настоящему глубоко проанализирована. Нет анализа. Слова, значит, были. Анализа — не было. — Ревенко тут неожиданно, как-то по-домашнему обратился вдруг к Сергею Павловичу: — Налей-ка мне, это дело, воды, в горле пересохло. — И почти без перехода — снова в зал: — Да, так что?.. Что мы видим перед собой? Видим, значит, плохое, товарищи.
Он передохнул, выпил поданную Нырковым воду, и тут вдруг с ним произошла разительная перемена. Ревенко налился кровью, брови сошлись к переносице, голос приобрел вдруг страшные рявкающие оттенки:
— Начальник Узловского отделения здесь перед вами занял позицию явно, значит, непринципиальную. Товарищи выступающие указали Мазуру правильно, но, поскольку не всем ясно, я еще раз повторю.
Нас НОД Мазур хочет просто одурачить! Он хочет усыпить, значит, нашу бдительность, вводя в явное заблуждение. Вот я и тут записал, что он нам говорил. — Ревенко потряс блокнотом. — На Узловском отделении оказывается весьма «благополучная», это дело, обстановка: проводились мероприятия, улучшались показатели… А почему люди гибнут, товарищ Мазур?.. Вас уже спрашивали? Так теперь я вас спрошу!
Ревенко глотнул воды из стакана и поставил его, словно вдавил в трибуну.
— Вы, товарищ Мазур, ушли от прямого ответа, но, это дело, видимо, потому, что вам не хочется признать, что неверны сами методы ваши и весь стиль руководства отделением. Вами был выбран принципиальный, значит, неверный путь, по которому вы пытались увлечь за собой весь коллектив Узловского отделения. Верхоглядство, показуха, зазнайство — вот что привело к крушению на сорок шестом километре. А нам вы, как дуракам, говорили совсем о другом. Например о том, что на Узловском пункте технического осмотра регулярно проводится какая-то работа… На сменах подводятся, значит, итоги… Что случай не является характерным… Не обманывайте нас, товарищ Мазур! Вы коммунист! — Ревенко снова заговорил по-домашнему: — Все это, значит, лишь подтверждает и укрепляет, это дело, наши сомнения в том, что Мазур в состоянии исправить положение коренным образом. Такое вот дело, товарищи мои дорогие.
И так же шумно, как и появился, Ревенко покинул трибуну, возвратясь на свое место в президиуме. И тут же опять резко встал и направился к дверям, бросив на ходу:
— Сергей Павлович! Мне необходимо, это дело, к шестнадцати часам явиться в обком. Здесь мое присутствие, значит, необязательно? А?
— Нет, нет, Александр Викторович, — подобострастно откликнулся Нырков и приступил к голосованию.
Медленно поднялись четыре руки… Потом пять… Наконец, шесть и семь.
— Кто против? — спросил Нырков. — Против — пятеро. Решение принимается большинством голосов. На этом повестка дня исчерпана, прошу задержаться членов комиссии. Яна Васильевна, подготовьте протокол сегодня же.
Мазур вышел в коридор, прислонился к стене; вокруг него собрались, горячо обсуждали что-то. Анатолий Егорович смотрел на всех, узнавал, здоровался с кем-то, что-то говорил. Он чувствовал, что потерял ориентацию в этом мире, будто душа его впала в некое сумеречное состояние, хотя он и продолжал спокойно беседовать, и внешне, видимо, никак не изменился… Он знал, что не может быть того, что произошло с ним. Но ведь произошло же?.. Значит, что-то рухнуло в мире, что-то главное?…
