На следующий день, едва проснувшись, я сразу же вспомнил о фотографиях. Но теперь уже со странно острым, непонятным чувством: чушь какая-то! И пока ехал на работу, а потом поднимался в институт, все думал, как же встречусь с Игорем. Мы вместе работаем в одной мастерской. Только он архитектор, а я конструктор. И я сразу же его увидел, когда расписывался в книге прихода и ухода. Пожали руки, и… я стою молчу, не знаю, что сказать, и он молчит. Подошла Маргарита и рассердилась: «Ну что вы стали в проходе, как влюбленные?..» А проход там действительно узкий, мы посторонились и вышли в коридор, а неловкость от такого молчания все разрастается, наконец как-то оба рассмеялись, с облегчением вздохнули, и тут подошел к нам парнишечка, явно не из нашего института, и, неуверенно озираясь, промямлил:
— Извините… — И молчит.
Я не выдержал, подтолкнул его:
— Ну?..
Он опять помялся, наконец спрашивает:
— Скажите, где у вас тут мужской туалет?
Мы ему показали где, но меня удивило в его вопросе такое уточнение — «мужской». Может быть, он заранее предположил в нас с Игорем таких недоброжелателей, которые непременно пошлют его в туалет женский? Я поделился своими сомнениями с Игорем, и он согласился: действительно, достаточно было сказать «туалет», как мы бы уже сориентировались. Такое наше единодушие приятно разрядило напряжение, которое все время возникало меж нами, как только мы вспоминали о фотографиях.
Потом я сел к своему столу и взялся было за расчет балки, но тут пришла девушка из месткома и сказала, чтоб я написал заявление с просьбой выделить мне путевку. Я каждый год пишу такие заявления, но уже почти привык к отказам, хотя надежда («а вдруг») всякий раз заставляет меня подхалимски улыбаться девушкам из месткома и слушаться их беспрекословно. Потому, когда она сказала, чтобы я написал не «от Москалева заявление», а просто «Москалева заявление», я сразу согласился; и когда она потребовала, чтобы вместо «в сентябре», я написал «в сентябре месяце», тут же исправил: а вдруг дадут путевку!
После работы я обычно не лечу сломя голову домой, никто меня там не ждет, но сегодня вдруг заторопился: ждали фотографии. Да, да, так вот и было: утром раздражение, а сейчас — вдруг потянуло к ним. Ехал и рассеянно смотрел на лес сквозь окно автобуса, как вдруг обнаружил новость. На краю дороги появился плакат: «Превратим наш лес в зону отдыха!»
Я вышел из автобуса, еще раз взглянул на плакат и безрадостно подумал, что лес тем и хорош, что он именно лес, а не «зона отдыха» и не «площадка для выгула собак». И вот на́ тебе: этот азартный призыв сразу превратил лес не в лес, а в нечто такое, где уже слышится голос массовика-затейника с танцплощадки.
Когда сдавали первые дома на нашем массиве, лес еще действительно был похож на лес, во всяком случае я его таким еще помню. Теперь же, когда громадный массив заселен полностью и лес превратился в свалку, появился этот плакат, тем самым как бы завершая благоустройство района. И то же впечатление. Я сказал вслух:
— Бездарная надпись!
— Как вы выразились? — заинтересовался неопределенного вида старичок, стоявший рядом.
— Бездарная, говорю, надпись на плакате.
Старичок недовольно взбоднул головой:
— Вот вы критиканством занимаетесь, молодой человек, а в сыром подвале небось не жили, а?..
— Не жил, — согласился я. — Не успел.
— А вот мне просто интересно: что бы вы написали на таком плакате? — наступал он.
И мне показалось вдруг, что он вовсе и не старичок.
— Я?..
— Да, именно вы, такой вот… критикующий!
— Я бы написал так: «Путник! Остановись и посмотри: каким прекрасным этот мир создан для нас с тобой!»
Старичок очень подозрительно посмотрел на меня и невнятно произнес, то ли укоряя, то ли угрожая:
— Вот-вот, вам таким только дай! Уж вы понаписываете такого!.. — И с неожиданной злостью вдруг выпалил: — Критиковать надо меньше, вот что я вам скажу! А то — ишь! — И пошел прочь, вздернув свою маленькую головушку и продолжая что-то бормотать.
Возле окна дома, который выходил фасадом на лес, превращаемый в «зону отдыха», сидел толстый мужик в майке. Он сонно смотрел на плакат, по-бабьи подперев щеку рукой. Я почему-то подумал, что это — типичная жертва феминизации. Вот он, в связи с размыванием социальной роли мужчины и женщины, только что приготовил обед, постирал белье и сидит теперь, ждет жену с работы. Я так горько задумался, вспоминая Илью Муромца и Добрыню Никитича, что вылез на проезжую часть и чуть не попал под колеса такси. Завизжали тормоза, и шофер хрипло выругался. Поделом. Я боязливо втянул голову в плечи и, воровато обернувшись, обнаружил, что шофер — крупная женщина зрелых лет. Кто знает, может быть, она жена как раз того мужика в майке, который приготовил ей обед и убрал в комнатах?..
