– Зрители, кажется, уже собраны! – прыснули в кулак смешливые мичмана, глядючи на неприятельские колонны.
Быченский, слыша это, ухмыльнулся:
– Первым вступает оркестр! Эй, в оркестровой яме, готовы ли?
– Готовы! – весело отозвались из орудийных деков.
– Солирует опер-дек, следом гон-дек! – велел командир. – Залп!
Отважно маневрируя на самой линии прибоя, "Уриил" быстро охладил боевой пыл французов точной картечью.
– А не суйтесь! – говорили матросы, глядя сквозь орудийные порты, как разбегаются от летящих ядер маленькие синие фигурки. – Целее будете!
Вдалеке смутно терялась в облаках вершина Черной Горы, неприступная и таинственная, вселяющая уверенность в правоте славянского дела.
Когда по прибытии в Катторо воинские начальники подсчитали потери при эвакуации, то сразу и не поверили: десяток пропал без вести, да еще один был ранен. Однако радости от этого было мало: отступление – есть отступление!
Едва русские полки оставили предместье Новой Рагузы, тут же оживились австрийцы, стоявшие корпусом у острова Курцало. Генерал Бельгард и полковник Лепин тут же написали Сенявину письмо, требуя передачи Катторо в руки именно им.
– А эти шакалы откуда вылезли? – дивились наши. – Как воевать, так их и днем с огнем не сыщешь, а как добро делить, так они впереди всех, вот уж порода гнусная!
На палубе флагманского "Селафаила" уже толпились городские депутаты. Едва вице-адмирал вышел к ним, они разом рухнули на колени.
– Мы знаем, вашему царю было угодно отдать нас французам! – начал говорить один из них. – Поэтому мы волей своего народа объявляем, что решили, предав все огню, оставить Отечество и повсюду следовать за твоим флотом. Пусть Бонапарте достанется лишь пепел! Если ж ты не сможешь взять нас с собой, то будь спокойным свидетелем нашей погибели. Мы будем драться за свою свободу, пока не сложим головы. Пусть могильные кресты скажут потомству, как мы сражались за свой дом и за Россию!
Сенявин отвернулся. В глазах его стояли слезы. Плакали стоящие на коленях старцы. Вытирали глаза, бывшие на палубе офицеры и матросы.
– Встаньте, отцы! – сказал вице-адмирал. – Встаньте и запомните, что я буду драться рядом с вами! Предлагаю послать в Петербург именитейших из граждан, чтобы добиться милосердия императора Александра. Мы же будем уповать на перемену неприятного положения политических дел!
Это может показаться невероятным, но Сенявин решился, ни при каких обстоятельствах не исполнять императорского указа о передаче Катторо австрийцам. Прямо на палубе своего флагмана он объявил во всеуслышание, что Новую Рагузу никому отдавать не станет, а наступление на Рагузу Старую не прекратит! Даже сверхосторожный советник Сенковский, отступив пред такой решимостью, заперся наглухо в своем доме. А город ликовал! На главной площади, по-прежнему, развевался огромный корабельный Андреевский флаг.
Из воспоминаний очевидца: "Все дороги впереди наших постов заняли отборные отряды приморцев и черногорцев, партии их снова появились… Благодарность и усердие бокезцев были беспримерны. Вся область представляла военный лагерь, и везде раздавалось: да здравствует Сенявин! Где бы он ни показался, многочисленные толпы с почтением сопровождали его… Дмитрий Николаевич, в душе кроткий, уклонялся от почестей и от всех изъявлений любви и благодарности к нему народной. Подчиненные его, на опыте познав личное его мужество, беспристрастную справедливость, не могли не удивляться благородной его решимости, и, смею сказать, сия эпоха в жизни адмирала представляла истинное торжество гражданских и военных его добродетелей".
Биограф Сенявина так расценивает его решение не отдавать врагам славянскую землю:
