Когда я с глухим стуком приземлился в Боулдере в 1992 году, я с трудом держался на ногах; потребовалось еще полгода, чтобы вся эта принятая дрянь вышла из меня. Я занимался самолечением от души, пока трудился на бесперспективных работах – тех, где я мог заработать хоть какие-то деньги на оплату аренды жилья, еду (человеческую и кошачью), наркотики и гитарные струны. Я был гениальным идиотом, поскольку позволял окружающим определять мое мышление, а потом я их обвинял в том, что они перевирают все мои истинные идеи. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что окружил себя своеобразными громоотводами, людьми и всякой химией. Я делал себя уязвимым, пытаясь решать проблемы, я становился комком оголенных нервов, который метался между желаниями защитить себя «кожей» или остаться в таком же несчастном состоянии; к тому же каждый день я буквально заставлял себя идти на работу. Я встречался с психотерапевтом и психиатром, один меня слушал, другой выписывал рецепты. И оба хотели уложить меня в лечебницу на продолжительный срок – просто чтобы понять мою натуру. В итоге работа с психиатром привела меня к черной дыре из лекарств, в которую я попал на десять лет. Конечно, я, как любой наркоман со стажем, обвинял ее во всех моих бедах, в том, что я потерял все, что я любил. Эта черная дыра стоила мне всего: человеческих отношений, моей группы и моего творчества. Я катился вниз в объятия его величества Клонопина. Чудом было то, что хотя всем моим творческим начинаниям не хватало покорности (хотя как покорность могла ужиться с рок-музыкантом?), и что моя муза покинула меня, через несколько лет она возродилась в моей любви к животным.
Когда я вновь прочитал в газете, что общество защиты животных набирает сотрудников, то мне одновременно стало и хорошо и плохо: меня тошнило от волнения, я даже немного грустил. Снова вселенная окунула меня лицом в дерьмо. И мигом на меня навалились нежелательные эмоции, мне срочно нужно было набраться и отключиться. День был невыносимо жарким, а дрянь, которую я принимал, остужала мой пыл. Я стоял практически нагишом на балконе и играл свои песни так громко, как только мог. Я жил с тремя парнями, и они мне в этот день подпевали. А почти напротив на другом балконе загорала парочка слащавых ребяток, и им очевидно очень не нравилось, что я мешал слушать джем-сейшены Фишей.[9]
– Правда, – сказала Барби, – не могли бы вы?
Нет ответа, только какое-то движение головой и колыхание дредов в стиле Криса Корнелла или Роберта Планта.[10]
– Да ты даже не ХОРОШ! – закричала она мне. Она напомнила мне о концерте, который мы давали в пустом баре пару недель до балконного противостояния. За одним из столиков сидела девушка, похожая на Барби на соседнем балконе, абсолютно пьяная, она перебила меня на середине песни и попросила, чтоб я спел песню «С днем рождения» для одного из их компании. Это воспоминание подстегнуло меня, и я запел еще громче. Я порвал струну, был абсолютно не в духе, и мне, кажется, это нравилось.
– Господи Иисусе, – бешено вскричала она, – ну почему надо быть таким придурком?!
Я послал ее, мои соседи по квартире громко заржали. Тогда ее Кен встал. Клянусь, я видел, как шесть кубиков на его животе превратились в двенадцать. А потом он медленно сказал, напрягая каждый из них: «Слушай, чувак: Я ВЫЗОВУ КОПОВ! ТЫ ЭТОГО ХОЧЕШЬ?»
Я огрызнулся.
– Это то, чего хочешь ТЫ. ТЫ ХОЧЕШЬ! Заткнись, или я сожгу твой дом, а пока ты будешь спасаться бегством, я догоню тебя и вмажу тебе, да так сильно, что ты будешь реветь!
Я помню, как хрипел. Мои соседи не из тех, кто пытается любыми способами замять конфликт; к тому же было воскресенье, а в этот день они к полудню уже набирались. Я прокричал Майку, чтобы он достал мне ножницы. А он, как идиот, так и сделал. Клянусь, это было неосознанно, я просто хотел посмотреть на реакцию этих отвратительных «кукол», но сейчас, оглядываясь назад, я понял, это было сродни просветлению. Я схватил ножницы и начал срезать дреды. Я прижал пакли к носу, притворился, что сделал глубокий вздох, потом изобразил отвращение на лице, словно я только что понюхал вонючий носок, который не снимали дня три подряд. А потом бросил дреды в Барби и Кена, которому, кстати, угодил прямо в живот. Он закричал, как 13-летняя девчонка, увидевшая Бибера, и игра началась. Я срезал волосы, ругался и бросал отрезанные пакли в их сторону, как гранаты. Идеальная парочка постепенно разлепилась, и каждый раз, когда казалось, что они собираются ответить, я швырял в них огромный, противный клок волос оранжевого, фиолетового и еще невесть какого цвета. А воняло от моих дредов так, будто я не мыл их годами. Им было очень противно, и они ушли. Майк стоял позади меня и отрезал оставшееся «богатство», как будто бы он лепил дополнительные снежки для атаки крепости Барби и Кена, которую мы в конечном итоге взяли.
