Работа в приюте учит вести «окопные войны», то есть всегда надо быть начеку, чтобы немедленно среагировать, потому что, если хоть на секунду отвлечешься, то вернуться на место будет очень не просто. Сразу после начала работы в приюте придется учиться проводить процедуру эвтаназии. Приходится быстро привыкать к смерти, потому что приют не хочет тратить время на животного, если по его состоянию и так понятно, что оно в любом случае отправится в крематорий. Примерно так же понятно по состоянию новорожденного, будет он жить или умрет. Легко представить работника приюта бесчувственной машиной или роботом. Но намного сложнее понять, что это не так. Я никогда не встречал людей, которые так бы отдавались своему делу, так бы беспокоились о животных. Приютские работники – люди особенные: изо дня в день они помогают несчастным зверям, но в тоже время находят силы на убийство своих «питомцев».
Ветеринар в одной из клиник, и где я проходил обучение, специализировалась на стерилизации животных. Она буквально выгорела на своей работе, и ей действительно не стоило работать в ветклинике, где нагрузка была нереальная. Конечно, я был новичком, но нужно было быть слепым, чтобы не видеть плещущие через край чувство обиды и возмущение. Я помогал ей на операции по стерилизации (но по сути это был 11-часовой аборт). Кажется, внутри собаки было шесть или семь щенков, врач доставала их из тела матери, а я вкалывал им пентобарбитал натрия[11] – мы его называли «голубой нектар» – и эмбрионы становились синими. И хотя и прошло пятнадцать лет, я до сих пор помню, как щенки пищали, когда в них входила иголка. Тогда я действительно хотел доказать, что могу принять такую истину, мне не хотелось выглядеть наивным или спросить: «Зачем убивать щенков, если можно их вышвырнуть за дверь, когда они немного подрастут?»
И когда я делал очередной укол, врач ответила мне довольно холодно и сухо и, видимо ей это приходилось делать в миллион-сотый раз: «Еще раз, как тебя зовут?»
– Джексон.
Укол, писк щенка.
– Так, Джексон, – уголки губ опустились презрительно. Она произнесла мое имя так, будто это было имя ненормального дядюшки, который избивал ее, когда она была маленькой.
– Джексон, это именно то, что случается, когда люди не стерилизуют животных, – очередной мертвый эмбрион упал в огромную чашку. Она использовала эти моменты в качестве запятых в собственной речи. И хотя я был в шоке, когда она продолжила, я все-таки смог осознать, что это неясная тревожная дрожь сначала приняла форму тошнотворного страха, а потом превратилась в ярость. Я попытался хоть как-то прийти в себя и подумал: «Я не один из этих, кто бездумно заводит собак и позволяет им плодить детенышей, сучка. Я другой, я один из тех, хороших парней».
Я вдруг вспомнил Лонни и его комментарий по поводу того, как я ударился о свой двухфутовый керамический бонг накануне – «усталость от сострадания». Или говоря иначе – притупление чувства сострадания. И чем больше я думал, тем больше убеждался, эта врач – олицетворение этого явления. Я понял в этот момент, что неважно, сколько я проработаю с животными, но эта женщина займет свою страницу в моем личном неписаном словаре. Еще Лонни мне сказал, что такое восприятие обыденно для работников приюта, и по его опыту, оно незаметно подкрадывается и овладевает тобой. Вот ты убираешь дерьмо, вот пишешь отчеты и заполняешь бумажки и – бац! Вот ты уже используешь трупики эмбрионов щенков как знаки препинания – а это конец! Вот ты заботишься о животных, чувствуешь реальную симпатию к ним, и эти эмоции со временем становятся только сильнее. И тут раз – и ты перешел черту, понимаешь, что что-то не так и начинаешь винить всех подряд. А потом все становится на свои места, и ты перестаешь просто замечать это чувство.
Очевидно в тот момент я еще не был близок к выгоранию. Я спускался по склонам в довольно нервном темпе, жил той новой жизнью, в которой я был защитником животных. Конечно, было кое-что еще, не столь очевидное, скрытая ветка – то, что я скрывал и за что меня можно было схватить – мой энтузиазм и маленькая ложь, которую я отлично разыграл, будучи лучшим в мире актером. Эвтаназия – это то, в чем у меня абсолютно нет опыта, но сейчас она мчалась мне навстречу, как бейсбольный мяч, брошенный крутым игроком высшей лиги.
Когда я увидел свое имя в ежедневном расписании в графе «Эвтаназия/Кремация», то начал нервничать, и очень сильно. И как бы я ни горел своей новой ролью защитника животных, который заботится о братьях наших меньших, и ни думал о своей собственной персоне, все-таки меня не покидала тревога. На каждом углу, в каждой щели приюта стояла смерть, стояла и ждала, когда же мы перестанем бороться и смиримся с неизбежным. Моя наивность подводила меня. Я знал, что буду делать это: я поклялся быть членом команды, и я должен был усыплять животных.
