Мы успокаивали себя, точнее внушали себе мысль, что все эти люди, которые приносили своих питомцев нам, хотя бы не бросали их на улице на произвол судьбы или не оставляли в пустующих квартирах и домах. А это происходило с поразительной регулярностью. Мне кажется, что то, как люди обращаются с животными, иной раз хуже, чем усыпление несчастного пса или кота. Я был посланником. Всего лишь. А сообщение пришло из того места, где было решено не ценить и вообще не обращать никакого внимания на существа, неспособные разговаривать или ходить на двух ногах. В таком случае, разве могло это не вдохновить меня на перемену ценностей и веры, на новые идеалы? Быть рядом с бродячей собакой, буквально держать ее за лапу, баюкать, говорить слова любви, пытаться хотя бы в последние часы или минуты жизни животного показать, что есть в мире любовь. Я знал, что в этом перевернутом мире я делал больше хорошего, чем плохого.
В приюте не существовало такого понятия, как «обычный день». Я никогда не думал, выходя из дома, что сегодня будет такой-то день. Я пришел сюда с места, где утром я брал зубную щетку в руку и отправлялся чистить аудиокниги, и это нехитрое занятие занимало у меня все 8 часов рабочего времени. В ОЗЖ мой день был намного активнее и суматошнее, потому что постоянно что-то происходило. Однажды моя группа «Pope of the Circus Gods» выступала на ночной вечеринке в Хилле, районе Боулдера, где тусили студенты, и утром я проспал, не услышал будильник. Было несложно, я же жил в халупе без окон. Единственное, что могло меня разбудить, если я не услышал будильник, так это переполненный мочевой пузырь и солнце, бьющее в глаза. Когда просыпаешься, чтобы пописать, а у тебя нет водопровода и туалета в доме, то идешь на улицу, «в удобства снаружи». А солнце уже с утра шпарит как сумасшедшее. Поэтому, если не взять бутылку (вчерашняя выпивка) и не использовать ее вместо солнечных очков, то можно получить жесткий удар по голове (не буквально, конечно) – яркий свет режет глаза, голова начинает болеть невыносимо. Мобильников тогда еще не было, да и стационарным телефоном мне тоже разжиться не удалось. Я был совершенно изолирован от мира.
Когда я понял, что произошло, то рванул на работу, потому что не хотел ее потерять. Только когда я вошел внутрь здания приюта, я понял, что умудрился добежать из своего сарая до машины, доехать до приюта и даже перебежать через грязную каменистую улицу около работы БОСИКОМ! Возвратиться домой означало бы перевалить всю свою утреннюю работу на плечи других работников, поэтому я трудился в резиновых сапогах, которые носили мы все. Сапоги было одного размера, огромные и неудобные, и обычно мы обували их поверх своих ботинок. А в этот день я работал в них босиком, ноги ужасно потели, а когда я ходил, то раздавался препротивный звук, как будто я пердел. Но этот день стал днем открытий для меня: заботиться о том, кто смотрит на меня, ждет моей ласки и внимания (тот, кому я, возможно, найду новый дом), и в то же самое время не обращать внимания на собственные нужды – действительно нечто. И если бы я знал, что заботиться о кошках – мое призвание, это были бы другие чувства. Я никогда в жизни не идентифицировал себя с «кошатником». Думаю, стоит уточнить. Я вырос с собакой, в школе у меня была кошка, но в общем-то сильной привязанности ни к кому у меня не было. И я не могу вспомнить конкретного момента, когда на меня снизошло озарение, и я сказал себе: «Вот оно!» Такое уже случилось один раз в моей жизни, и это было связано с музыкой.
Со временем я узнал, что в основном приюты ориентированы на собак – и наш, и другие, в которых мне довелось побывать. Эдакая собакоцентрическая модель мира. Мы конечно же любили кошек не меньше, чем собак, но, в отличие от котов, собаки больше понимали и были обучаемы. В приюте мы дрессировали псов, плюс ко всему хотели облегчить им социализацию в новой среде: послушных псов чаще забирали в семьи. В нашем приюте было много возможностей для собак.
