Голова у Акитады шла кругом, комната вертелась перед глазами; чья-то рука поднесла к его губам чарку. Он упрямо мотнул головой, открыл рот, чтобы возмутиться, но проклятая жидкость уже залилась между зубов; он поперхнулся и проглотил.
Перед ним маячило скуластое ухмыляющееся лицо Ноами.
— Ну вот, теперь вы поспите всласть — проскрипел он своим зловещим голосом. Смех его прозвучал, как надтреснутый колокол. — А я оказался прав. Я знал, что вы придете сюда один. Такие спесивцы, как вы, всегда уверены, что простой человек и пальцем не посмеет их тронуть.
Акитада изо всех сил рванулся вперед, схватив художника за горло, но тот, оттолкнув его, расхохотался. Смех этот множественным эхом прозвучал в ушах Акитады, а он беспомощно лежал на полу, и перед глазами его тряслась в издевательском хохоте голова, словно отделившаяся от тела.
А потом он остался один.
Стены кружились, и пол под ним плясал, как необъезженная лошадь, и он уже отчаялся обрести спасение, но что-то заставило его предпринять еще одно усилие. Он поднялся на колени.
Соберись! Шевелись! Беги отсюда! Если надо будет, хоть на четвереньках, хоть ползи как змея!
Цепляйся ногтями за каждую досочку в полу, но ползи к выходу! А Ёри уже давно в безопасности!
С этими мыслями Акитада потерял сознание.
Первое, что он ощутил, придя в себя, был страшный холод. Он услышал какой-то шорох и чьи-то слабые стоны вдалеке. В темноте ему было трудно разобрать, откуда доносятся звуки. Ему было очень холодно, а еще мучила боль — жуткая боль в запястьях и плечах. Руки были вытянуты над головой. Он попробовал пошевелиться, и слабый стон перерос в мучительный. Это был его стон. Руки в запястьях были подвязаны где-то над головой. Теперь он болезненно почувствовал всю тяжесть своего тела, потому что, оказывается, был подвешен. Он распрямился, и боль немного отпустила.
Он попытался закричать, но рот был чем-то заткнут — какой-то тряпкой, противно вонявшей красками. Освободиться от нее не удалось — чуть не вырвало. Нет, до рвоты доводить нельзя — можно захлебнуться. Закрыв глаза, он сосредоточился, пытаясь подавить приступ тошноты. Наконец ему это удалось.
Руки в запястьях были связаны так крепко, что он их просто не чувствовал. Ноги тоже были связаны в лодыжках, но не так крепко. Подошвами он чувствовал острые камешки — они прямо впивались в ноги. Но когда он попробовал пошевелить ногами, и плечи, и локти, и руки отозвались чудовищной болью. Вот если бы найти у этой веревки слабое, ненатянутое место! Он попробовал подергать веревку, но это движение вызвало новую непереносимую боль. Чтобы как-то ослабить ее, он приподнялся на цыпочки.
Так он стоял некоторое время, боясь пошевельнуться, и ждал, когда утихнет боль. Только теперь его вдруг осенило, что он привязан в саду Ноами и что, кроме него, там больше никого нет.
Тьма вокруг не была такой уж кромешной. Сквозь шуршащие бамбуковые ветви он мог видеть кусочек звездного неба. Скорее всего его привязали к дереву. Холод пробирал до костей, и он вдруг понял, что совершенно раздет — на нем осталась только набедренная повязка.
Этот сумасшедший раздел его догола, привязал к дереву и оставил умирать в муках на морозе. Но зачем так рисковать, если боишься свидетелей? Почему было не убить его сразу? Что у этого Ноами в голове?
Тут на память пришли наброски с изображением окровавленных тел. Что, если это чудовище задумало располосовать его на части для своих ужасающих этюдов? Что, если он, Акитада, станет теперь персонажем той самой адской картины? Он вдруг представил себе вереницу зрителей, толпящихся перед этим творением и глазеющих на его корчащееся в муках тело. А его друзья и знакомые? Узнают ли они его на этой картине? Эта мысль вызвала у него улыбку, а потом он почувствовал, как теплая влага струйками побежала по щекам.
Ну уж нет! Ни за что! Ни за что он не доставит этому чудовищу удовольствия увидеть его слезы. Он попытался как-то отвлечься от этой мысли и решил сосредоточиться и подумать об освобождении, каким бы невероятным оно ни казалось.
Пальцы на ногах уже давно затекли и онемели от тяжести тела, лодыжки дрожали от перенапряжения. Чтобы как-то ослабить его, он резко дернулся вперед, и этот рывок отозвался мучительной болью в поврежденных плечевых суставах. Он закрыл глаза и постарался выровнять дыхание. Вдох! Выдох! Вдох! Выдох! И так до тех пор, пока он не заставил себя привыкнуть к боли.
В голове немного прояснилось, но дышать было по-прежнему трудно. В таком положении о нормальном дыхании не могло быть и речи. Воздуха не хватало, и эта мысль привела его в панику. Ноами оставил его медленно умирать от удушья.
Снова встав на цыпочки и не чувствуя ни малейшей слабины в веревке, он принялся проверять ее на прочность. Вот если бы еще что-то чувствовали пальцы! Тогда он мог бы нащупать где-нибудь узел или хотя бы обнаружить, как он привязан к стволу. А он даже не мог поднять головы.
