Акитаду теперь затрясло и заколотило с новой силой. Ёри удалось удрать от этого маньяка, и мысль эта приносила облегчение, но он с ужасом осознал, что, даже умудрившись ослабить веревку и высвободиться, вряд ли смог бы теперь в таком состоянии защитить себя, не говоря уже о том, чтобы уйти. Господи, да что же все-таки задумал этот Ноами?!
— Я вижу, вас обуял страх, — сказал художник, бросая на Акитаду цепкие взгляды и делая торопливые зарисовки кистью. — Ну да, я же вижу страх в ваших глазах.
Акитада свирепо смотрел на него, пытаясь протестовать.
— Нет? Тут я вам не верю. Положение-то ваше куда как безнадежно. Удрать вы от меня не можете, а силы скоро изменят вам. Даже такая могучая плоть все равно скоро уступит холоду. — Он огляделся по сторонам. — Жаль вот, снежка мало выпало. Но для моего последнего сюжета, для моего ледяного ада, главное, что мне нужно, — это муки обреченного на холодную смерть. Так что вы, господин хороший, скоро обретете бессмертие, вы будете увековечены в художественном творении.
Акитада надеялся, что до холодной смерти все же не дойдет. Возможно, этот человек удовлетворится какими-то зарисовками и развяжет его потом. Если Ноами и есть тот самый маньяк, а в этом почти нет сомнения, то следует вспомнить, что он в общем-то никогда не убивал свои жертвы, просто некоторые из них сами умирали потом от ран. Возможно, буддийское прошлое удерживало его от настоящего убийства.
Ноами отвлекся от работы и внимательно посмотрел на Акитаду.
— Сами вы на это напросились, знаете ли. — сказал он. — Если бы вы не начали вынюхивать тогда в монастыре, мы с вами могли бы никогда не встретиться. Но вам непременно понадобилось сунуть туда свой нос. И сюда пришли, прикинувшись заказчиком! Ха! Я не такой дурак и догадался, что вы явились обследовать мою мастерскую на предмет улик. И потом я снова застукал вас в монастыре, где вы продолжали задавать всякие вопросы. Не иначе как настоятель попросил вас взяться за расследование. Мне показалось, он стал относиться ко мне с подозрением, когда увидел первые створки моей ширмы. Вообразите, какой удар я получил, когда, придя в ваш дом, увидел там девушку, послужившую мне натурой для ада разящих клинков. Я слышал, как вы называли меня изувером, маньяком, обычным преступником! Тогда же у меня появилась уверенность, что вы готовы донести в полицию, а этого я допустить не мог. Я должен был закончить свою ширму.
Глупая надежда Акитады, что Ноами, возможно, удовлетворится несколькими набросками, в тот же миг рассыпалась в прах. Ноами не отпустит его подобру-поздорову. Сейчас ему оставалось только положиться на Ёри, на то, что малыш как-то даст людям понять, где находится его отец.
— Хм… — сказал Ноами, критически оглядывая свою работу и кивая. — Пожалуй, пока достаточно. Остальные мучения отложим на потом. — И он поднял рисунок повыше, чтобы показать Акитаде.
Акитада не узнал себя в этом жалком, скрюченном создании, подвешенном на голой ветке. Неужели его лицо и впрямь так искажено? Он попытался распрямиться.
— А вы, кстати, хорошо владеете собой, — с усмешкой заметил Ноами. — Ведь вам, должно быть, очень больно сейчас. — Он поднялся и подошел проверить веревки. — Ай-ай-ай!.. А веревочку-то вы дергали! А чего добились? Только узлы крепче затянули. Руки-то как распухли и посинели. Наверное, онемели, совсем теперь ничего не чувствуют. Не-ет… вам надо быть осторожнее. — Он вдруг насторожился и прислушался, потом резко повернулся и пошел в сад.
Акитада снова принялся дергать веревку. Десять резких рывков успел он сделать, прежде чем боль в руках стала невыносимой и ему пришлось прерваться. Пот бежал по лицу ручьями, несмотря на отчаянную стужу. Сначала он принял его за кровь, подумал, что кожа растрескалась от мороза, но потом все понял и возобновил свои попытки. На этот раз ему удалось еще чуть больше растянуть веревку. Запястья снова начали кровоточить, но он все продолжал дергать. Все тело превратилось в сплошной комок нестерпимой боли, ему даже показалось, что он вывихнул оба плеча, но в конце концов у него появилась надежда все-таки ослабить путы или порвать веревку.
Не успел он об этом подумать, как вернулся художник, что-то бормоча себе под нос. С собой он принес две тяжелые бадьи и какие-то тряпки. Поставив бадьи на землю рядом с Акитадой, он бросил тряпки в одну из них и принялся смачивать тело Акитады водой.
На Акитаду, уже и без того продрогшего насквозь, эти ледяные примочки подействовали как настоящий шок, и он отчаянно задергался всем телом на своей виселице. Он никак не мог понять назначения этой «ванны». Если Ноами намеревался смыть кровь, то для этого не требовалось обрабатывать все тело — голову, грудь и пах.
Уже совсем мокрому Акитаде Ноами задрал ноги и окунул их во вторую бадью.
