— Эта картина для тебя. Нравится?
— Она восхитительна! Щенята на ней словно живые — такое впечатление, будто различаешь каждую шерстинку, каждый волосок. А малыш просто очаровательный! Где ты отыскал эту картину?
Долговязая служанка пристроила жаровню возле стола и ушла. Акитада приготовил для Тамако чай.
— Этого художника нашел супруг Акико Тосикагэ. Он заказывал у него ширму в ее покои. Когда я увидел эту ширму, то сразу захотел приобрести такую же и для тебя, но художник оказался весьма странным типом. Очень неприятный человек, хотя и талантливый. Он сказал, что ему пришлось бы наблюдать цветы в течение целого года, чтобы изобразить на ширме все четыре сезона.
— Как интересно! Мне бы хотелось когда-нибудь познакомиться с этим человеком. Ну а как поживает Акико? Ёсико говорит, она ждет ребенка.
— Да, это так. И сама она, похоже, здорова и счастлива. — О неприятностях Тосикагэ он решил умолчать, а только сказал: — Муж ее мне понравился, и мне показалось, он в ней просто души не чает.
Тамако не спускала с него внимательных глаз.
— Вот и хорошо. Я охотно познакомлюсь с ним. Дверь отворилась. Тора с Гэнбой внесли в комнату новые сундуки. Вслед за ними служанка принесла еще одну жаровню.
Акитада поставил пустую чашку и сказал:
— Меня ждут дела. Во-первых, я забыл, что обещал сообщить Акико о твоем приезде. Потом надо бы попросить Сэймэя, чтобы приготовил мне комнату. А еще нужно срочно заняться починкой конюшен, ибо сейчас они, прямо скажем, в негодном состоянии.
Тамако улыбнулась:
— Не волнуйся, все образуется.
В коридоре перед бывшей комнатой отца Акитада встретил Сэймэя. Старик тащил тяжелую коробку с бумагами.
— Постой! — окликнул его Акитада и бросился к нему, чтобы помочь. — Зачем ты таскаешь такие тяжести? Пусть ими занимаются Тора с Гэнбой. Кстати, куда это ты их несешь? — Среди вещей в коробке он узнал свои писчие принадлежности и личные печати.
— В комнату вашего отца, — сказал Сэймэй. — По-моему, вам в самый раз теперь туда перебраться.
Акитада прямо-таки застыл на месте.
— Ни за что! Ни в коем случае! Только не туда! Морщинистое лицо старика выражало сочувствие.
— Ох-хо-хо!.. Старые раны долго не заживают.
— Ты лучше других знаешь, почему я не могу работать в комнате, связанной с такими воспоминаниями, — сухо сказал Акитада.
Старик вздохнул.
— Теперь вы здесь хозяин. А комната вашего батюшки самая большая и удобная во всем доме. Вам ее и занимать.
Акитада вдруг сообразил, что Тамако имела в виду то же самое, но сама эта мысль была ему до противного невыносима.
— Нет, для начала я поживу в другой комнате, пока мы не освободим отцовскую от его вещей, — неохотно пообещал он.
— Их уже вынесли оттуда, — поспешил сообщить Сэймэй и отправился дальше по коридору. — В обществе пойдут всякие разговоры, если вы не займете в доме место своего отца. Мужчина не должен забывать о своем долге перед семьей, перед своим домом и перед самим собой.
Так мудрый старик увещевал своего хозяина, пока тот, озадаченный, тащил за ним коробку. Перед самой дверью в кабинет отца Акитада сделал последнюю попытку воспротивиться:
— Мой отец сделал все возможное, чтобы не дать мне занять его место. Не удивлюсь, если он начнет наведываться в эту комнату, когда я поселюсь в ней.
Тут уж Сэймэй не сдержал усмешки.
— Ну, вы сейчас говорите прямо как Тора. Не верю я вам. И в любом случае следует помнить старую мудрость: «Горько терпение, да сладки плоды его». Вы представить не можете, как мечтал я все эти долгие годы об этом дне. Надеялся, что доживу все-таки и увижу своими глазами, как вы займете место вашего отца.
Акитада был потрясен этими словами. Старик был его спутником в течение всей жизни, он делал все, чтобы оградить его в детские и отроческие годы от гнева отца и равнодушия матушки, но никогда при этом не позволял себе какой-либо критики в их адрес. Его верность семье Сугавара была незыблемой, и превосходило ее только одно чувство — любовь к юному Акитаде. Сейчас Акитада был так глубоко тронут, что, как ни старался, не смог скрыть этого.
— Ну что ж, будь по-твоему, — сказал он и втащил коробку в кабинет.
Там он первым делом огляделся по сторонам. Двери на веранду были закрыты, поэтому в комнате было темновато и пахло затхлостью и плесенью.
Хорошо знакомые ему стеллажи вдоль одной стены пустовали. Исчезли также настенные свитки с изречениями китайских мудрецов и страшная картина с изображением Эммы, властителя подземного мира, карающего праведным судом души падших грешников. Эта картина всегда нагоняла особенный ужас на юного Акитаду, когда он являлся в кабинет отца в ожидании наказания. Сходство между отцом и мрачным карающим судией было до того разительным, что у Акитады никогда не оставалось сомнений, почему эта картина занимала самое видное место в комнате.
