Распахнув возникшую в зеркальной стене дверь, Соррел повернулся ко мне. В алых глазах больше не было того полубезумного веселья.
– Именно. И будет лучше, если Амавета в башне он не найдет.
Я снова была вынуждена с ним согласиться.
Разбудил меня звук дрели. Стоило отправляться в Ад, чтобы за тобой туда последовал безумный сосед с перфоратором? Или это обещанные чуть ли не всеми мировыми религиями адские муки?
Либо Абигор к приезду высокого гостя решил обновить ремонт. Хотя, учитывая расположенную по соседству пыточную, я была уверена, что тут должна иметься звукоизоляция. При сочетании слов «дрель» и «пыточная» мозг нарисовал менее радостную картинку, и я открыла глаза. Под щекой обнаружился резной подлокотник: вчера я забралась с детективом на диван в ожидании Диза. Не дождалась, заснула. Я повернула голову. В комнате никого не было. Постель осталась нетронута, только покрывало кто-то снял, чтобы заботливо укрыть им меня. Заходил? Или это был не он? Я не думала, что Абигор прикончит сына перед королевским визитом, но беспокойство не оставляло. Свесив ноги, я вместо пола чуть не наступила на что-то шерстистое и более живое.
– Прости, – потрепала я Пятнаша по холке. – Не заметила тебя.
Кербер, устроившийся возле меня, сонно лизнул ладонь и зевнул, вновь сворачиваясь клубком.
Комната без Диза казалась удивительно пустой. Толкнув стеклянную дверь, я вышла на балкон. Туман клубился прямо по неогороженному краю, волнами омывая скользкую плитку. Даже башен не было видно, лишь отдельные шпили проглядывали через серую завесу. Будто ничего больше и нет – только ты и край света.
Было жарко – даже горячо. Как у костра, когда стоишь слишком близко к огню, и искры едва не опаляют кожу. И в то же время холодно. Я запахнула кофту – за время сна красное платье вновь сменил «наиболее привычный облик». Похоже, я действительно стала призраком, как смешно бы это ни звучало. Странно. Я не ощущала больше той неправильности… нереальности, которую приносила с собой драконья кровь. Я не чувствовала себя больной. Я казалась себе живой – и более собой, чем когда-либо за последние полгода.
И в то же время я находилась в Аду. Ни жива ни мертва.
Зябко поежившись, я вернулась в комнату. Выйти и поискать Диза? Не только глупо, но и опасно. Компьютер? Пароль мне не отгадать. Книги? Я провела рукой по старым корешкам. Не до них сейчас. Проснувшийся и заскучавший без меня Пятнаш ткнулся носом в колено.
– И где твой хозяин? – спросила я у пса, опускаясь рядом с ним на ковер и почесывая довольную морду за ухом. Остальные две обделить вниманием тоже было нельзя. – Ты хоть знаешь?
На уровне моих глаз оказались коробки, стоявшие на нижней полке. «1990-е», «2000-е», «2010-е»… Отвлекаясь от кербера, я достала последнюю и сняла крышку. Что в них могло храниться?
Фотографии. Сотни, если не тысячи глянцевых снимков. Медные колокольчики на ветру; на заднем фоне – размытые очертания буддийского монастыря. Озеро с кислотно-голубой водой, слишком яркой, чтобы быть настоящей. Готический шпиль старой церкви: потемневшее от времени каменное кружево и черные ветви деревьев. Цветущая сиреневым пустыня. Античные развалины посреди засаженного сурепкой поля. Белые вершины гор. Разноцветные черепичные крыши в утреннем тумане. Океан и звездное небо…
На снимках были не только пейзажи. Попадались и люди. Группа рыбаков сидит на пороге выкрашенного в красный дома. Коричневая, высушенная солнцем кожа, пожелтевшие от никотина пальцы держат сеть. Широкие улыбки; зубы кажутся особенно светлыми на смуглых лицах. Женщина за прилавком с кондитерскими изделиями: взбитая прическа, рыхлые, как поднимающееся тесто, руки, веснушки – просыпавшаяся корица на белой коже. Она смеется и немного смущена, но в глубине души считает только что услышанный комплимент совершенно заслуженным. Девушка в никабе: вроде видны только глаза, но сразу ясно, что она улыбается. Пожилая пара сидит на скамейке, держась за руки и не отрывая друг от друга нежного взгляда. У стойки ресепшена владелец хостела объясняет что-то двум девушкам, экспрессивно размахивая руками; на лицах туристок написано недоверие и по-детски искреннее предвкушение чуда.
Говорят, в каждом портрете заключен автопортрет. Щелкая затвором камеры, мы переносим в кадр свои мысли и желания, чувства и предубеждения. Если так, то сейчас мне открылась ранее неизвестная сторона Диза.
Я взяла в руки следующую фотографию. Я была симпатичной, девушка, сидевшая на камне, – красивой. Но не эталонной, скованной красотой с портретов.
Угловатой.
Расстегнутый воротник рубашки привлекал внимание к изгибу шеи и выпирающим ключицам. Я рассеянно провела пальцами вдоль кости: с детства ненавидела, как они торчат, но сейчас…
Хрупкой.
Узкие пальцы, державшие крышку от термоса, казались почти прозрачными, под тонкой кожей проступали синие прожилки вен.
Живой.
