Пространство бассейна было огромно. Наверху, на потолке, имелось шесть прямоугольных секций, заполненных квадратами. Стену напротив занимали вышки. Использовать их было, сразу видно, нельзя: на трамплинах валялись сломанные стулья, у лестниц не хватало ступеней. Над галереей, прямо над головами родителей, по стене проходили пыльные трубы и провода, как в метро, выше – спортивные часы с четырьмя разноцветными линиями и секундомером, ещё выше – громадное и всегда тёмное пыльное окно, не на улицу, а куда-то в недра спортивного комплекса. Внизу, под Костей, у края бассейна всегда сидело несколько взрослых тренеров и ещё с десяток студентов, не задействованных в практике с детьми; они ржали, что-то обсуждали, их голоса вливались в общий дремотный гул. Именно в этот час Косте становилось труднее всего.
Ему начинало казаться, что мысли имеют над ним власть, что они ему могут приказывать. Мысли, например, начинали невыносимо настойчиво указывать Косте, что можно вывалиться через парапет вниз головой и расколоть её об одну из тумбочек или о край бассейна. Костя представлял всё это в деталях: как он будет лететь, вот пыльные провода, вот счётчик, который отваливается от стены, и сколько будет крови, и как будут визжать дети и особенно Стеша. Она выпучит глаза и будет подпрыгивать на месте, закроет рот руками, она будет кричать пронзительно «ой, папочка», а может, и не так, а как-нибудь ещё, всё это будет непоправимо и дико. Его череп расколется о тумбу и развалится на красные куски, мозг размажется, тело будет плавать в бассейне, вода постепенно порозовеет. Все будут визжать, тренеры быстро уведут детей, но он, Костя, уже этого не увидит – он будет ведь мёртв. Запах останется тошнотворный, бассейн придётся чистить.
Или, может быть, не так, а вот как: здесь ведь высота, и вот – огромные, высокие окна, за ними – улица. Правда, на окнах написано «не открывать», но Костя проверял потихоньку – они открываются, и ради такого случая можно сделать исключение и нарушить запрет: открыть и выскользнуть туда, почти незаметно. Здесь высота четвёртого или пятого этажа, а внизу даже не двор, а этакая щель между домами, чёрная и безлюдная, никто и никогда там не бывает. Даже если Костя не умрёт сразу и будет кричать, никто не придёт достаточно быстро, чтобы спасти его. Скорее всего, именно так и будет.
Мысли одолевали Костю, он не мог от них избавиться, но при этом он улыбался и махал Стеше. Чтобы прогнать мысли, Костя пытался вышибить клин клином и довольствовался другой фантазией, апокалиптической. Он заставлял умереть не одного себя, а весь город и весь мир. Вой сирен, пустой город с выбитыми окнами – это ещё ерунда. Костя воображал себе день, который встанет над бассейном, следующий день, или лучше – день через неделю, месяц. Он смотрел вниз и видел мутную, уже не стерильную, а зацветающую воду чаши, пустое пространство над ней, иногда – пару раздувшихся неузнаваемых тел у бортика (меж тем как резвый Йоня рывками приближался к борту, пытаясь удержать голову над водой, а Стеша корявенько бултыхала ногами у лесенки). Весь этот морок не развлекал Костю, но позволял немного передохнуть от тех других мыслей, которые держали его в плену. Он не чувствовал ни ужаса, ни азарта, ни особого облегчения, когда думал обо всём этом.
Но одно чувство всё-таки мелькало. Когда Костя воображал себя мёртвым или, по крайней мере, без сознания, в коме, ему приходило на ум что-то вроде: возможно ведь и такое, что он умрёт чуть позднее и ещё успеет увидеть… Но что увидеть? зачем? – мысль ускользала, и Костя пытался вернуть её: вот его спасают, страшно, больно, и точно знают, что не спасут, надежды нет, но спасают, такие правила – и, допустим, он на миг приходит в себя. Ледяной холод и боль, он не чувствует своего тела, яркий свет и ледяной холод везде, запах хлорки, запах лекарств, мочи и свежего ветра. И что-то есть в этом представлении предсмертного, что-то в этом есть такое, что заставляет Костю ещё и ещё раз вызывать его в воображении. Он сам не понимает, почему это делает, но чувствует смутно: именно в этой части его фантазии есть возможность выхода. Не выхода обратно, не излечения, нет, ведь он ранен смертельно, – нет, там, в предсмертии, на пороге, в месиве боли и крошеве собственного черепа, есть какая-то другая тайна. Костя понимал, что ему не дадут её познать, если он окажется перед смертью на самом деле, поэтому он пытался её моделировать, снова и снова представляя себе одно и то же, но так и не добиваясь ясности.
