взялись за руки, и больше ничего
о, что же это была за минута
когда они держались за руки
это была бесконечная минута, бесконечная
жалеть было не о чем
на следующее утро Аня уехала со Стешей
в другую сторону
в парк Сосновку
и была там совершенно счастлива
но немного скучала по Косте
и немного – по валторнисту
он снился ей иногда
его запах и его рука
и то, как весело-внимательно он говорил с ней
и как он смеялся
Костя давно уже договорился с Гольденфаденом, что на четверговый вечер у них запланировано мероприятие: требовалось вынести на помойку старый буфет, загромоздивший всю лестницу. Буфет был не Костин, а соседский, и не то чтобы какой-нибудь массивный и старинный – обычный советский буфет из ДСП, некрасивый и обшарпанный, в меру добротный. Хозяин просто вытащил его на лестничную площадку, и теперь он стоял там и покачивался, когда Стеша и другие дети подъезда пробегали мимо. Костя очень боялся, что буфет рухнет и задавит Стешу.
Вот почему ответственность за буфет решили взять на себя Костя и Гольденфаден. В двадцать часов тридцать минут он как раз и пришёл. Выглядел Гольденфаден так: романтическая высокая фигура с седеющими кудрями, в засаленной кепке, свитере с оленями и распахнутом в любую погоду старом-престаром кожаном плаще. Притом – в растоптанных кроссовках. Гольденфадену было пятьдесят пять, он читал лекции, но уже лет десять как выпивал, математикой занимался мало. Делал странные гешефты. Жил поблизости. Иногда они с Костей совпадали по времени жизни.
– Привет, ребята, – ласково сказал Гольденфаден, вынимая из-за пазухи две банки пива и маленькую.
Кудри у него были в снегу. Гольденфаден встряхнулся, и на полу в прихожей образовался небольшой сугроб.
Подошла Стеша и взяла немного снега из Гольденфаденова сугроба. Сжала его в ладошке – слепился микроскопический снежок.
– Стеша, – заметил ей Гольденфаден. – Не трогай снег. Ты можешь простудиться.
– Передай это маме, – сказала Стеша степенно. – Мама точно знает и скажет мне, если действительно нельзя, – и Стеша на всякий случай захватила побольше тающего снега.
– Чётко! – восхитился Гольденфаден, стаскивая растоптанные кроссы и проходя на кухню.
Гольденфаден напоминал Ане то ли старое выжженное дерево с дуплом, то ли старый разбитый чёрный вольво с выбитыми стеклами. Он разместился за столом, выставив коленки по бокам. На голове у него было гнездо из седеющих жёстких кудрей. Выпуклые глаза блестели. Еды Гольденфаден не брал: отломил кусочек сырной палочки, но на ходу принял решение, что взял чересчур много, и положил обратно.
– Бери, бери, у нас целая куча, – сказала Аня.
– Куча, – Гольденфаден вылил в себя немного пива и поднял острый костлявый палец, – понятие математическое. Вот как по-твоему, Стеша, – Гольденфаден любил апеллировать к невинному дитяти с просьбой об изначальных определениях, – что такое куча?
– Это такая горочка, – сказала Стеша.
– Отлично! – обрадовался Гольденфаден, и глаза его блеснули чёрным жидким блеском. – Совершенно верно ты отметила – горочка. А сколько предметов могут улечься в горочку, Стеша? Один – это горочка?
– Не-ет.
– А два?
– Нет.
– А три?
Стеша задумалась.
– Ну вот смотри. Это что за шарики? От магнитного конструктора, так. Берём три шарика. Их можно положить так, чтобы получилась горочка? Нельзя. Они всё равно лежат рядышком. А четыре? А четыре, смотри, уже можно. Значит, четыре – это уже куча.
– Это низенькая горочка, – возразила Стеша. – А куча – это большая гора.
Аня предположила, что куча – вообще не математическое понятие, а языковое, а стало быть, формализации не подлежит. Костя сказал, что он бы скорее привлёк на помощь статистику с её малыми и большими выборками (как известно, обходиться с ними нужно различным образом).
Пока Гольденфаден поднимал палец, вытряхивал в себя остатки пива и спорил, перед ним на столе оказалась розовая, слегка помятая и немного заржавевшая жестяная коробка из-под конфет. Стеша использовала её для игр, но в последнее время никак не могла открыть.
– У нас тут ни у кого ногтей нет, смотри, какие у мамы и у папы маленькие, а у меня вообще малюсенькие. А у тебя ногтища с полвершища.
Гольденфаден вцепился когтями в коробку, открыл её и заржал сатанинским хриплым хохотом. Ане показалось, что в чёрную безлунную ночь на выгоревшем дереве, в сыром дупле, заухала страшным голосом хищная птица.
– Вот кто ещё умеет жутко смеяться, – сказала Аня Косте. – Запиши его.
– А вы что, собираете жуткий смех?
– Sort of, – Костя пожал плечами.
– Да я разве жутко? – сказал Гольденфаден. – Романов – вот кто действительно жутко смеялся. Помнишь Романова?
– Романова? – рассеянно переспросил Костя. – Нет… А кто это?
– Это который меня Гэндальфом называл.
– Гэндальфом?.. – переспросил Костя, всё никак не соображая.
– Ну ты даёшь! – Гольденфаден махнул рукой и встал. – Пошли выносить буфет!
