— Можете оставить своё признание себе, — перебил я его. — Мы хотим, чтобы клиенты Владимира получили то, что причитается им по праву. То, что они обязаны получить из-за вреда, который им нанёс ваш сын своим безответственным поведением. Как я уже сказал, по этому счёту можно сделать пожертвование анонимно. Вреда для репутации не будет.
Я повернул голову и посмотрел на Голицыну.
— Мы заключим соглашение. После этого вернёмся в зал суда, где заявим, что более не имеем претензий к Егору Харитонову. Ты, в свою очередь, сделаешь то же самое. Никаких исков о защите чести. Никаких претензий. И тогда процент по кредиту, который платят Харитоновы, останется прежним. Мы заключим это в соглашении, которое подпишем прямо здесь.
— У нас всё равно нет таких денег, — сказал Харитонов. — Это слишком большая сумма. Она в пять раз больше той, которую вы требовали с самого начала.
— Можете считать это компенсацией за потраченные на вас нервы, — уже куда жёстче произнёс я. — Но не переживайте, ведь вам не придётся её платить.
— Не понял? — сказал Харитонов.
— Как это? — удивилась Голицына.
— Видите ли, мне хочется верить в то, что вы, ваше сиятельство, не такой идиот, чтобы обещать что-то Павлу Лазареву и отдать это целиком до того, как вы сами получите желаемое. Эта сумма действительно может показаться большой для кого-то в вашем положении. Но!
Я повернулся и посмотрел на Голицыну.
— Думаю, что у одного знакомого нам графа деньги на это найдутся с лёгкостью.
Елизавете хватило нескольких секунд на то, чтобы понять, к чему именно я веду.
— Рахманов, ты издеваешься? — не выдержала она. — Хочешь, чтобы адвокаты платили компенсацию за своего клиента? Ты совсем ума лишился.
— Что поделать, — пожал я плечами и протянул руку, взял из протянутого Волковым пакетика орешек. — Все мы живём в безумном мире. Думаю, твоё начальство крайне расстроится, если не получит желаемое, ведь так? Тебе лишь нужно убедить его в… как бы это сказать?
Я наигранно задумался, но Волков ловко пришёл мне на помощь.
— Как ты мне тогда сказала, Лиза? — спросил он. — Ну, помнишь, в тот раз, когда твой отец обобрал меня после смерти моего отца и моих братьев? Делай, что тебе сказано, и не тявкай, да? Вперёд. Будь хорошей девочкой, иди делай, что тебе сказано, и не тявкай. Езжай к своему начальнику, унижайся и моли его о том, чтобы он сжалился над тобой за твою бесполезность, и заплатил.
Волков широко улыбнулся. Кажется, в этот момент даже синяки от недосыпа вокруг его глаза пропали.
— Потому что тебе придётся очень старательно объяснить ему, как же так вышло, что облажалась ты, а платить будет Лазарев.
Кажется, у неё от избытка чувств начал глаз дёргаться. Она повернула голову в сторону Харитоновых, словно ища поддержки, но те моментально всё поняли.
— Если Павел хочет получить то, что мы обещали ему отдать, то это дело должно закончиться, — резко произнёс Харитонов, быстро смекнув, в каком положении он сейчас оказался.
Граф посмотрел на меня, после чего снова повернулся к своему адвокату.
— Оставь нас, Елизавета, — сказал Харитонов. — Я хочу поговорить с ними наедине.
Метачущийся из стороны в сторону взгляд Голицыной наткнулся на меня. Мы встретились глазами, и я наконец позволил себе маленькую радость поиздеваться.
— Гав.
В кабинете стояла тяжёлая, почти что гробовая тишина. Хозяин помещения, да и всего здания в целом стоял у широкого панорамного окна и держал в руке бокал с коньяком. Он не торопился говорить, отчего у сидящей в кресле Елизаветы появились крайне неприятные ощущения.
Это напоминало что-то вроде затишья перед готовой вот-вот разразиться бурей.
— Елизавета, будь добра, объясни мне, как так вышло, — прервал наконец затянувшееся молчание стоящий у окна Павел Лазарев. — Как так получилось, что я теперь должен платить этому сброду?
Голицына ответила не сразу, подбирая слова.
— Я…
— Я дал тебе простое задание, — даже не став её слушать, продолжил Лазарев, покачивая бокал в ладони. — Так скажи же мне, почему я сейчас стою здесь, а ты сидишь в кресле и трясёшься от страха? И мне очень хотелось бы услышать нечто более весомое, чем заготовленные тобою жалкие оправдания.
Голицына чувствовала себя отвратительно. Настолько, что даже не сразу смогла заговорить.
— Елизавета? — почти что буднично позвал её Лазарев. — Я всё ещё жду ответа.
— Я не предусмотрела, что они смогут сделать нечто подобное за такой короткий срок, — наконец выдавила она. — До сих пор не понимаю, как они могли провернуть всё настолько быстро, чтобы мы не заметили и…
— Смородин, — задумчиво проговорил Лазарев и сделал глоток коньяка. — Александр, должно быть, использовал его связи и знакомства в банковской сфере.
— Да, я тоже так подумала и…
— Мне глубоко наплевать на то, что ты могла подумать, Елизавета, — перебил её Лазарев. — Меня интересует лишь одно. Это результат. И в данном случае я не только его не получил, но теперь ещё и должен из своего кармана оплачивать твои просчеты.
Павел развернулся и посмотрел на второго мужчину, что сейчас сидел недалеко от девушки и внимательно наблюдал за разговором.
