Врали, конечно. Его пламя могло сжечь всё что угодно. В конечном итоге.
— Ты опять совершаешь глупость, — проскрежетал голос за его спиной.
Резко обернувшись, Константин взглянул на хозяина этих мест.
В нескольких метрах от него из песка поднималось когда-то могучее, а теперь иссохшее дерево. Серый треснувший ствол, изъеденный ветрами и солнцем, тянул вверх костлявые ветви, больше похожие на вытянутые руки, чем на крону. В нём не осталось соков, только сухая кора и хрупкость. Казалось, оно готово было рассыпаться от малейшего прикосновения.
И на одной из его ветвей сидел «он». Метра три высотой. Похож на сокола, но это сравнение было столь же далеко от истины, как сравнить сокола с воробьём. Феникс восседал на ветке, вцепившись в старое и уже давно лишившееся жизни дерево острыми когтями, сложив покрытые огненно-красными и жёлтыми перьями крылья вдоль тела.
Как и всегда, Браницкий позволил себе мгновение на то, чтобы полюбоваться источником Реликвии своего рода. Даже несмотря на всю свою ненависть к этой твари, он не мог отрицать очевидного. Тот был красив. Слишком красив, чтобы просто вот так закрыть на это глаза.
Но потраченное на любование мгновение закончилось стремительно.
— Я же обещал вернуться, — усмехнулся он. — Что такое, тупая курица, не ожидал, что я вернусь, да?
Феникс резко расправил крылья. Из раскрытого мощного клюва вырвался рёв, больше подобающий дракону, нежели какой-то «птице».
— Я предупреждал тебя! — раздался голос, который будто бы исходил сразу отовсюду. — Я предупреждал, чтобы ты больше не смел появлялся тут…
— И тем не менее вот он я! — весело воскликнул граф, раскинув руки…
…и только сейчас заметил, что правая рука пуста.
— Что такое? — вновь прозвучал голос. — Неужели ты думал, что я позволю тебе сделать подобную глупость?
— А что? — хмыкнул граф себе под нос. — Не дашь…
— ГЛУПЕЦ!
Прокатившийся по пустыне истошный вопль едва не оглушил его.
— Как ты смеешь! Я источник твоей силы! Я источник твоего бессмертия! Если ты…
— Что? — перебил его граф. — Избавлюсь от тебя?
— Тогда ты умрёшь, — высокомерно произнёс голос, и Феникс склонил голову набок, уставившись на Константина яркими отливающими золотом глазами. — Ты должен понимать, мальчик, что данная мною тебе сила — это единственная причина, почему ты всё ещё жив. Я дал тебе пламя. Я дал тебе способность возрождаться из пепла подобно самому себе. Я — это всё, что у тебя есть!
Последние слова едва не оглушили его. Браницкий лишь поморщился, но взгляд не отвёл.
— Твоя сила — это грёбаное проклятие, — со злостью прорычал он.
Константин Браницкий. Безумный граф. Владыка пламени. Сумасшедший. Это и ещё сотни и сотни бесконечных прозвищ. Как его только не называли. Какие только имена ему не придумывали, негромко шепча их у него за спиной. Но его это не раздражало. Вообще не трогало. Ему было наплевать, что о нём думают. Кто они такие, чтобы судить его⁈
О нет. Мало кто знал правду, грубо скрытую в его душе. Мало кто догадывался, что-то, что многие считали одной из самых невероятных и сильных Реликвий в мире, было для этого человека самым настоящим проклятием, которое едва не сводило его с ума и отравляло само его существование.
Что это такое — знать, что собственная жизнь не принадлежит тебе? Он буквально день за днём существовал в мире, где каждый, даже самый крошечный страх перед смертью был ему недоступен. И именно это делало его существование невыносимым. Пресным. Скучным. Каждый раз, когда тело ломалось, когда жизнь вытекала из него вместе с кровью, льющейся из ран, он знал — это не конец. Лишь очередная издевка судьбы. Боль забывалась, раны исчезали, но пустота оставалась. Глубокая и всеобъемлющая. С каждым разом она становилась всё больше, будто его душу снова и снова насильно возвращали туда, где он быть уже не хотел. Он не мог позволить себе слабости — даже гибель, последнее право любого живого существа, было у него отнято, сделав Константина Браницкого заложником собственной силы.
Деньги. Богатство. Вызывающее поведение. Его свобода была не более чем фикцией: все выборы, даже самые отчаянные, заканчивались одинаково — он возвращался, словно пленник, которому снова накидывали цепь насильной жизни на шею. Ни наказания, ни прощения, ни покоя. Только бесконечный цикл начала, где каждая смерть становилась не завершением, а очередным напоминанием, что он лишён права решать собственную судьбу.
И потому он так искал гибель там, где другие искали жизни: бросался в бой, принимал самые безумные вызовы. Устраивал безумные игры, проверяя человеческую решимость в ситуации, где сам он не мог сделать столь желанный выбор. Он страстно искал людей, чтобы понаблюдать за тем, как они вкусят этот невероятный и сладкий плод свободы выбора. Того, чего он так жадно желал и чего был лишён. С неистовым желанием умирающего от жажды, ползущего к колодцу, он искал свой предел…
Но предела не было, и эта мысль грызла его изнутри, превращая бессмертие не в дар, а в пытку, в вечную клетку, откуда нет выхода. И не будет, если он ничего не предпримет. Но теперь всё изменится.
