— Скотина, — проговорил он, весь трясясь от ярости. — Маленький мерзавец. Как он мог… — он, пошатываясь, подошел к кровати и тяжело опустился на нее. Разжал кулак и слепо посмотрел на смятый клочок бумажки. — Я люблю тебя, — произнес Мелькор глухо, обращаясь к записке. — Ты что, не понял? Я люблю тебя.
6.
Когда Мелькор закончил свой рассказ, старик в кресле, все это время просидевший неподвижно, шевельнулся, и черные горячие глаза взглянули в лицо гангстера.
— Хорошо, мальчик, — сказал он по-итальянски. — Ты все сделал правильно. Ты любишь его?
— Да, отец, — ответил Мелькор на том же языке. — Я думаю, что люблю.
— Тогда не злись. Укроти свою ярость. Я хорошо понимаю его. Он сделал то, что ему свойственно. Подумай сам, семь лет он сопротивлялся этому, ты думаешь, одна ночь способна все изменить?
— Да, но эту ночь он провел со мной! — возмущенно воскликнул Мелькор.
— Ты слишком самонадеян, — покачал головой старик, глядя на своего приемного сына. — Ему нужно время. Он должен смириться.
— А если он не вернется ко мне?
— Вернется. Есть предел и человеческим мукам, и человеческой воле.
Мелькор опустил глаза и отхлебнул из своего стакана. Потом достал сигарету и нервно закурил.
— Папа, он хорош, как ангел. А в постели он просто дьяволенок. Mama Mia, если бы ты знал, какой у него темперамент… А потом мне кажется, что он честен и будет верен мне. Помнишь, ты говорил, что обязательно найдется человек, с которым я не захочу расстаться? Вот мне кажется, что это он, клянусь Пресвятой Девой. Скажи, что мне делать, отец! Я знаю, что он принадлежит мне, почему он не хочет этого понять?
— Пойди и возьми то, что принадлежит тебе, сынок, — медленно ответил старик. — Сделай, как должно. Пойди и возьми это.
7.
Манвэ провел три кошмарных дня. Он почти не мог работать и совершенно перестал выносить чье-либо присутствие. Больше всего ему хотелось забиться в угол и вспоминать, перебирать ночь, проведенную в двухместном номере, по минутам. Однако он работал, говорил с посетителями, общался с женой, вел свою обычную жизнь. Мысль о том, что он больше не увидит Мелькора, приводила его в такой ужас, что он прилагал все усилия, чтобы она приходила к нему в голову пореже.
В этот вечер он вернулся домой, как обычно, ближе к девяти. В прихожую выскочила Арлен, она выглядела как-то необычно: веселая, возбужденная, раскрасневшаяся. Манвэ не успел и рта раскрыть, как она затараторила:
— Дорогой, твой приятель сидит здесь. Он такая прелесть, где ты его прятал? Он просто душка, я в него влюбилась, только, ради Бога, не ревнуй. Пошли скорее, он ждет тебя уже два часа…
— Какой еще приятель? — наконец удалось спросить Манвэ. — Ничего не понимаю.
— Ну, этот итальянец, хотя какой он итальянец… Неважно, пошли.
Манвэ прошел в гостиную и остолбенел на пороге. В кресле, перед журнальным столиком, уставленным бутылками и вазочками с оливками, крохотными сандвичами с сыром и паштетом, крекерами и орешками, сидел Мелькор, положив ногу на ногу, с бокалом мартини в руках. Увидев Манвэ, он подмигнул ему и радостно сказал:
— Здорово, что ты пришел, caro, а мы тут очень неплохо проводим время.
Адвокат произнес про себя самое черное непечатное ругательство, которое знал. Мелькор глядел на него с откровенной насмешкой. Выглядел он просто шикарно в свободных тонких темно-синих брюках, шелковой, сливочного цвета рубашке и шелковой же синей жилетке, расшитой маленькими золотистыми и зелеными цветами. Пиджак его валялся на диване.
Манвэ кинул кейс в угол, чего при нормальной ситуации никогда не делал, подошел к столику, налил себе джина и выпил.
— Ну что ж, — произнес он наконец, — уж если ты пришел, давай ужинать.
Ужин длился достаточно долго, чтобы Манвэ проклял все на свете. Мелькор был неотразим. К концу трапезы Манвэ был уверен — вечером Арлен объявит ему, что уходит к Мелькору. Гангстер рассказывал прелестные смешные истории из своей жизни с присущей ему итальянской экспансивностью и бурной жестикуляцией. Он шутил, а анекдоты его были безукоризненно свежи и уморительны. Арлен кисла от смеха, а Манвэ улыбался вымученной улыбкой и смотрел в тарелку. Мелькор старался на совесть. Он, затаив дыхание, выслушивал рассказы Арлен о том, какой у нее замечательный муж. Он клялся в любви всему племени адвокатов и вообще строил из себя этакого своего парня, искреннего и открытого, но, конечно, с бешеным южным темпераментом и щедростью. Оказывается, он, вдобавок, приволок роскошный букет из двадцати белых роз для Арлен, торт величиной с колесо грузовика и пять бутылок «Вдовы Клико». Однако Манвэ не верил ему ни минуты. Он-то отлично видел бесовский огонек в глазах гангстера, когда тот рассказывал Арлен трогательные истории из своей несчастной личной жизни и поминутно клялся разнообразными святыми.
