Операция продолжается томительно долго. Лежу на правой руке Правдина. Он не стонет, только чуть-чуть подергивается. Хочется, чтобы политрук стонал, кричал, чтобы слышали все. Нет, молчит и молчит. Мелкая дрожь передается мне, чувствую испарину на лбу, соленые капли попадают на губы. Маша тяжело дышит, изредка шепотом перебрасывается с Иваном. Голос у Чупрахина глухой, даже трудно разобрать слова. Вижу в нескольких шагах бойцов. Они неподвижны. Звук пилы проникает в мозг, наполняет все тело. А время так медленно идет. Хочется услышать голос политрука, живой его голос. Молчат и Кувалдин и Мухтаров. Минуты превратились в вечность. Можно создать образ вечности из того, что сейчас чувствую и вижу. Это не так трудно, сам частичка вечности: состояние такое, будто меня самого пилят.
- Отпустите, все готово...
Лицо у политрука бескровное. Дрожат сомкнутые веки. Разомкнет ли он когда-нибудь их? Маша сидит возле своей сумки, еще держа в руке шприц. Нет, она не ответит на наш молчаливый вопрос. Бойцы приблизились вплотную. Кто-то громко вздыхает. Слышится шепот Панова:
- Отходился, значит...
Чупрахин резко поднял руку и гневным взглядом уколол толстяка в лицо. Веки у Правдина сильнее дрожат. Медленно обнажаются зрачки. Шевелятся губы:
- Кувалдин... читайте приказ...
- Политрук живой, с нами! - радостно вскрикивает Кувалдин и бежит к ящику, стоящему неподалеку. Вскочив на него, он потрясает листками бумаги: Товарищи! Именем Родины... приказываем...
"Приказываем..." - повторяется эхо в темных отсеках.
Теперь бы сообщить в Москву: продолжаем сражаться.
- 6
Егор склонился над схемой катакомб. Чертеж нашли в планшете Шатрова, Теперь нам легче разобраться в подземных ходах.
Западный сектор обороняет старший лейтенант Запорожец Никита Петрович. Его мы мало знаем: Егор познакомился с ним после неудачной попытки выйти из катакомб и прорваться к своим войскам. По словам Кувалдина, Запорожец сообщил ему, что он уже два дня с группой красноармейцев обороняет западный вход в подземелье. Именно поэтому старший лейтенант и был назначен командиром роты. Сейчас мы - Чупрахин, я и Мухин - должны отправиться к Запорожцу и помочь ему в организации роты.
Кувалдин показывает на схеме наш маршрут движения. Он говорит так, как будто мы должны идти не под землей, в кромешной темноте, а там, на поверхности, где видна каждая складочка местности, каждый ориентир. Конечно, Егор понимает, какие трудности лежат у нас на пути, но сейчас напоминать о них - все равно что предупреждать человека, переходящего вброд речку, не замочить ноги.
Мы уходим. Впереди идет Иван. В темноте его совершенно не видно. Благо, что Чупрахин по своему характеру не может и двух минут молчать: его воркотня, замечания по адресу своего деда дают нам возможность точно следовать за ним.
В пути находимся уже около часа. Все чаще и чаще натыкаемся то плечом, то головой на острые ребра камней. Мухин ростом ниже нас, ему меньше достается, и он иногда поторапливает Чупрахина:
- Чего остановился, матрос, шагай, шагай,
- Так стукнулся лбом, искры полетели из глаз,
- А ты пригнись, - советует ему Алексей,
- Смотри, как соображает! - шутливо замечает Иван, - Гений! И чего ты, Алексей, так поздно родился. Появись на свет раньше лет на пятнадцать, смотри, в генералах ходил бы, фронтом командовал, а мы бы и синяков не имели.
- Ты что думаешь, командующий виноват? - серьезно спрашивает Мухин.
- "Думаешь"! - повторяет Чупрахин. - Вон позапрошлой ночью слышал я спор. Вот те думали! Один говорит: Шапкин виноват в том, что нас гробанул немец, другой отвечает ему: нет, это ты, сукин сын, плохо ставил мины.
Темнота редеет. Уже замечаются отдельные группы бойцов. Слышны частые выстрелы. Мы попадаем в обширное подземелье, похожее на наш восточный вестибюль.
- Где командир? - спрашивает Чупрахин красноармейца, сидящего у телефонного аппарата.
- Да вин там же, у выхода...
Старший лейтенант встречает нас предупредительным знаком.
Отсюда хорошо просматривается местность. Немцы ведут сосредоточенный огонь. На скате холма видны залегшие гитлеровцы.
- Работаем, как можем, - говорит нам Запорожец. - В атаку пошли, а мы их пулеметным огнем припечатали к земле.
Старший лейтенант грузный, толстый, а голос у него тихий, как у Замкова.
Гитлеровцы поднимаются и бегут под гору.
- Огонь! - командует Запорожец и снова припадает к биноклю.
- Понял! - кричит мне Чупрахин. - У них полный порядок. Тут фашист не пройдет.
Атака захлебывается. Немцы, повернув назад, скрываются за холмом. Запорожец рассказывает нам, как он формирует роту. Но его тревожит положение с боеприпасами, их маловато. Да и продовольствие уже на исходе.
- А как Правдин? - вспоминает старший лейтенант о политруке.
- Пока держится, - отвечаю я.
- Трудно ходить в темноте? - продолжает интересоваться старший лейтенант и, заметив на лбу Чупрахина ушибы, говорит: - Что ж фонарь не взяли? Не догадались?.. Возьмите мой, - предлагает он.
- Смотрите, товарищ старший лейтенант! - кричит наблюдатель.
Мы видим, как по полю к нам движется что-то черное, с виду похоже на детскую коляску.
