— Мой народ живет не только на земле своих предков, — сказал, мягко уклоняясь от прямых обещаний, вождь. — Ньянгу теперь живут по всей стране, их много и в городах. А кто может поручиться, как пройдут эти выборы? Каким был день, можно точно сказать только вечером.
— Если вождь скажет свое слово тем, кто пишет в газетах, оно будет слышно по всей стране.
Было заметно, что вождю это понравилось. Разглядывать свои фотоснимки в газетах Лулембе все еще доставляло удовольствие. Особенно в тех, которые были на языке белых людей, что делало его известным и среди них.
— Наш гость желает поужинать с нами? — спросил явно подобревший вождь. — Ничего, если еды мало, главное, чтобы ею угощали от души. Так говорят у нас.
— Я благодарю, но мне лучше вернуться туда, откуда я пришел, — сказал Вьюгин, которому уже не терпелось уйти, когда не очень приятная процедура вручения взятки, кончилась. — Вождь даст мне человека, чтобы он меня вывел отсюда?
— Окойо! — крикнул вождь в сторону двери. В ней тотчас же возник секретарь, и вождь, на своем непонятном для чужих диалекте, что-то коротко приказал.
Через пару минут Вьюгин уже бодро вышагивал вслед за высоким парнем, закутанным в покрывало цвета здешней сухой земли, и с копьем в руке. Он вел его какой-то узкой, возможно, тайной тропой среди колючих кустов и вскоре Вьюгин увидел в начинающихся сумерках ровные белые ряды домиков, среди которых был и его, услышал все те же глухие удары тамтамов. Видимо, танцы на поляне еще были далеки от завершения.
Вьюгин пожал руку своему провожатому с какой-то нервной радостью, потом спохватился и сунул ему пару оказавшихся в кармане денежных бумажек и, петляя среди редких кустов, поспешил смешаться с толпой белых и черных зрителей, а также участников танцев, которые честно отработали свои номера. Никто, кажется, не обратил на него внимания.
На обратном пути на следующий день и в том же автобусе Вьюгин уже был лишен общества Дороти, по причине ее нескрываемого нежелания с ним общаться. Вчера вечером, закончив свою миссию, он пару раз наталкивался на нее в толпе туристов. Она, с ее обожженным непривычным солнцем и опрометчиво открытым ему телом, которое стало темнорозовым, тем не менее, излучала холод отчужденности в сторону Вьюгина. Этим она выражала свое отношение к его внезапному исчезновению и непростительно долгому отсутствию. Дороти была с парой несколько худосочного вида подружек, похожих на американок из “Корпуса Мира”, но степень ее нынешней неприязни к коварному в ее глазах Вьюгину только подчеркивала обидную неравноценность такой замены. Вьюгин, правда, совершил пару вялых попыток сделать что-то вроде покаянного заявления, но успеха не имел. На душе у него было скверно, так как он считал, что лучше быть в положении отвергнутого, когда тебе предпочли другого, чем быть причиной чьей-то непонятной обиды.
После ужина для туристов были устроены танцы и Вьюгин тоже потоптался в общей толкучке в зале под угнетающе громкую музыку, которую изрыгал какой-то сверкающий никелем агрегат. Современные танцы, решил он, хороши уж тем, что в них совершенно не нужно афишировать своей привязанности к партнеру и даже вообще замечать его. Можно совершать ритмические подергивания в такт музыке (или тому, что считать таковой), имея перед глазами партнера чисто условного. То есть танцевать в откровенном одиночестве, что никем даже и не будет замечено. Все это Вьюгину наконец надоело и он надолго засел в баре, где принялся восстанавливать нарушенный жарой жидкостный баланс в организме путем поглощения пива. Вначале он был один, но потом рядом за стойкой оказался полноватый британец, уже решительно повернувший от среднего возраста к пожилому. Был он когда-то здесь фермером, но новые черные власти вынудили, как он считал, продать его кофейную плантацию. Потом он пытался еще открыть птицеферму. А сейчас он приехал сюда повидать немногих старых друзей, которые решили здесь встретить свой последний час. Они даже сумели как-то приспособиться жить в новых условиях.
— У туземцев, — сказал он Вьюгину, — есть пословица на этот счет: “горбатый, если захочет, научится так спать, чтобы горб ему не мешал”. А о том, что надо снизить свои требования к жизни, они скажут: “если нет коров, тогда и козы в почете”.
Экс-фермер какое-то время сидел молча, уставившись в свое пиво, будто выражал сдержанную надежду на то, что в бокале ему будет явлена его дальнейшая судьба.
— Африка… — сказал он наконец, — здесь в нас проявлялось все худшее, что было, но и лучшее тоже. Говорят, что это воздействие ультрафиолетовых лучей на спинной мозг или что-то в этом роде. Не помню точно.
Вьюгин не стал дожидаться закрытия бара и ушел к себе довольно твердыми шагами. За весь вечер он, кажется, ни разу не встретил того, чей взгляд он ловил на себе не раз. Или ему все это казалось?
