Следующий день он решил провести более осмысленно и благопристойно, посетив местный музей, потом узнал, где находится столичный университет и даже потолкался среди студентов всех оттенков кожи в широком зале на первом этаже, изучая названия факультетов и читая объявления на огромной доске. Из них он узнал, что Джозеф Кимбили рискует не стать магистром в этом году, если не сдаст свой реферат по истории Монокутубы, а в учебном корпусе “Азикиве” будет вечер с танцами и спиртное в зал просят не проносить. И была еще такая записка: “Джефри, я думала, что ты парень порядочный, а ты дрянь и пусть об этом все знают!” Вьюгин ловил на себе любопытные взгляды студенток, вероятно, принимавших его за новоприбывшего белого преподавателя. Все это происходило днем, а к вечеру он засел в открытом зале одного приморского ресторана, откуда разворачивался захватывающий вид на залив и внешний рейд, где чернели стоящие на якоре, скупо освещенные суда. Вьюгин чувствовал себя гостем, который случайно попал на званый вечер, где он ни с кем не знаком и которому, тем не менее, как-то неудобно встать и уйти, но и глупо оставаться, слушая обрывки чужих разговоров, словно листая неинтересную книгу, раскрыв ее посредине. Здесь, почти на набережной, дневная духота каменного города заметно отступала, весело теснимая ветерком с океана, а жесткие листья пальм на набережной отзывчиво шелестели, скорее даже шуршали. Вьюгину снова вспомнилась далекая ялтинская набережная и сравнение было не в ее пользу, если, конечно, не учитывать живописнейшую панораму гор, окружавших город с севера. Здесь же никаких гор поблизости не было, зато пальмы здесь были классические кокосовые, словно прямо с открыток, с крепкими и гибкими стволами. Но память у этих набережных хранила разные воспоминания. У ялтинской старые магазины и гостиницы вдоль моря помнили здесь некогда прогуливавшегося высокого худого господина в черной шляпе, с бородкой и пенсне, опиравшегося на трость. Прогуливался ли здесь кто-нибудь, кого стоило бы помнить? Скажем, один из генерал-губернаторов колонии и был он всего лишь чиновником, хоть и высокого ранга. А если и написал что-нибудь кроме отчетов для отсылки в метрополию, то это были обычные воспоминания, где с горечью говорилось о бремени белого человека, вынужденного заботиться о благосостоянии неблагодарных дикарей.
Вьюгин с трудом открыл глаза и какое-то время тупо соображал, где он находится. Лежал же он на койке одетый, а находился, несомненно, в каюте морского судна. А кому она принадлежала? Все напоминало начало истории в духе Стивенсона. Голова Вьюгина с похмельной замедленностью мыслительных процессов не спешила дать ответ на вопросы, явно не украшающие ее владельца. Путем несложных умозаключений Вьюгин определил, что судно стоит у причала, но явно не на якоре в бухте и, конечно, не в открытом море. В противном случае ощущалась бы хоть какая-нибудь качка. Впрочем, качание под собой он ощутил, когла встал с койки, но здесь причина крылась уже в самом Вьюгине с его похмельным синдромом. Зато в окно, полузадернутое бежевой шторой, он увидел портальные краны, понял, что каюта находится в надстройке и что ему хочется выйти на воздух, а в дальнейшей перспективе опохмелиться пивом. Он вышел и закрыл за собой дверь, а потом глянул на медную табличку вверху, из которой явствовало, что ночь он провел в каюте старшего помощника капитана. Память вернула его имя: Юрий Семенов, с которым они вместе вчера пили. И еще в том приморском ресторане было немало людей с его судна. Забыл только его название и под каким оно было флагом. Впрочем, это он сейчас сам увидит.
Вьюгин решил, что Семенова он искать не будет. Во-первых, удручающая тяжесть в голове, во-вторых, Юра сейчас занят своими старпомовскими делами, несмотря на похмелье. И ему не следует искать его по всему судну и отвлекать от дела.
Он вышел из каюты на палубу, пересек ее странную безжизненность, подумав, что все были в трюмах и готовили грузы к подъему, потом он спустился, слегка пошатываясь, по сходням, где, в суровой отчужденности стоял черный полицейский. Он, видимо, должен был следить за тем, чтобы наверх по трапу не поднимались какие-нибудь подозрительные личности, а больше те из его соотечественников, которые способны что-нибудь стибрить у белых людей.
