Вьюгин глянул в ту сторону, куда до этого смотрел вожак-павиан, когда подавал сигнал тревоги. Но если там и таился этот главный враг обезьян и не только их, почему бы ему и не продолжать красться за этой стаей, пока он не ухватит зазевавшегося павиана, а не отвлекаться на нечто второстепенное? Тут ему не захотелось уточнять свою мысль, так как закон выживания в дикой природе, о чем он не раз читал, неожиданно стал приобретать какой-то неприятно личный характер. И почему так произошло, что все успели сесть в автобус, а его не потрудились предупредить? Это простая невнимательность или чье-то сознательное действие? Ведь можно предположить, что Пирс дал указание водителю ехать, зная, что Вьюгина в автобусе нет. А егерь его отсутствия вообще не заметил, так как для него все белые на одно лицо. Ну а все другие? Вьюгин немного вздрогнул, когда ему показалось, что он видел какое-то неприятное и даже пугающее шевеление в высокой траве. А что если зверь вначале собирался как можно менее заметно сблизиться с обезьяньей стаей, но затем увидел возможную для себя добычу рядом, причем не обладающую обезьяньим проворством и без железной смертоносной палки, которую он уже видел в действии. Снова зловещее шевеление в траве, словно что-то большое подползало, все время делая остановки, и оно уже было заметно ближе. А шкура леопарда выглядит так, что желтых участков на ней больше и они сливаются с травой. Вьюгин поставил ногу на один из выступов выше основания термитника, ухватился за твердую, как камень кромку его разрушенной вершины, подтянулся, вспомнив еще армейскую выучку, и не без труда поднялся наверх, царапая себе голые колени. Решится ли леопард, если это был он, выходить из укрытия, подбираться к термитнику, чтобы затем когтистой лапой стаскивать Вьюгина вниз? Время шло и снова было угрожающее шевеление в траве и ему показалось, что на него оттуда направлен немигающий и спокойный взгляд хищника. Сколько будет продолжаться эта пытка? И долго ли он сможет высидеть на корточках на этом термитнике в этой крайне дурацкой позе? И вдруг ему послышался, словно райская музыка, гул автомобильного мотора. Теперь Вьюгину надо было быстро покинуть термитник, обеспечивающий сомнительную недосягаемость для зверя и поспешить к дороге, чтобы остановить проезжающую машину. Она должна была появиться с той стороны, куда уехал американский микроавтобус.
Через пару минут Вьюгин сидел уже в машине “гейм-скаутов”, как здесь по-английски называли охрану заповедника и услышал от одного из них:
— Почему бвана оказался здесь один? Нам люди из автобуса сказали только сейчас, что одного человека, кажется, нет. Здесь место опасное. От лишней осторожности никто еще не умер. А тот, кого чуть не убил буйвол в лесу, будет прятаться и от коровы. Так говорит народ.
А другой, сидевший за рулем, сказал, раздвигая редкие усы в странной улыбке:
— Может быть, бвана просто ищет смерти? У нас говорят, что умереть это сказать своим, ушедшим в мир духов родным: “Вот и я”. Здесь это сделать легко. Если не можешь себя защитить, ты добыча для любого, кто хочет есть. Недаром говорится, что если антилопа отбилась от своего стада, она уже просто мясо.
— Я не слышал, когда меня окликали, — только и сказал Вьюгин, которому хотел вначале сказать “не слышал, что меня окликали”. — Я был недалеко от автобуса, но он отъехал слишком быстро.
“Объясняю им все, как детям”, злился на себя Вьюгин. “Но что я им еще могу сказать? Сам виноват, так как забыл самое главное: что надо все время смотреть в оба. Даже Ляхову неудобно об этом рассказывать. Но придется”. Вдаваться в причины этого нелепого случая ему пока не хотелось. Какие у него доказательства того, что Пирс его сознательно бросил?
Назад он возвращался в том же автобусе, но знакомых лиц в нем было мало. Если все уже знали о случившемся, то искусно делали вид, что ничего не произошло, и Вьюгина это даже устраивало. Говорить об этом случае ему ни с кем бы теперь не хотелось. Он уже пришел к выводу, что сам совершил глупость, а признание этого малоприятного факта само по себе является неким залогом надежды на скромную победу собственного разума в зыбкой и ненадежной стихии повседневности.
Встретившись, и довольно скоро, с Ляховым, он рассказал ему все почти без утайки (он не стал, конечно, живописать свою странную позу на термитнике) и шеф выслушал его с заметно хмурым вниманием.
— Такого в моей африканской практике еще не случалось. Жаль, что мы не можем доказать злонамеренность действий Пирса. А хотелось бы. — сказал Ляхов, но сожаление по поводу этой самой недоказуемости звучало в его голосе как-то невыразительно. Видимо, он понимал, что ему очень трудно будет осуществить свои реваншистские надежды, опираясь лишь на древний принцип мщения: “око за око”.
