Свои законные “выходные” Вьюгин проводил, ведя рассеянный, как говорили прежде, образ жизни и сам уже чувствовал, что искушение материальным достатком оказалось сильнее его и действует на него пагубно. Стопка книг, время от времени покупаемых им в двух-трех крупных столичных магазинах, убедительно росла на его столе, но времени на чтение у него горестно не хватало, и то же можно было сказать и о нехватке желания заниматься чтением. И сама степень угасания этого желания каким-то таинственным образом зависела от наличия, вернее, отсутствия времени, что создавало явно порочный круг. Вьюгин стал нередко просыпаться в два или три часа ночи и лежал, глядя в темный прямоугольник окна, откуда вливалась в комнату сыроватая и неубедительная прохлада, когда с океана начинал дуть слабый ветер. Во всех этих ночных пробуждениях Вьюгин обвинял все тот же похмельный синдром, о котором когда-то читал в медицинской книжке, неохотно вставал, шел к небольшому старому холодильнику, который достался ему вместе со всем, что было в квартире, и извлекал из него бутылку пива. Выпивал стакан, и этого иногда было достаточно, чтобы снова он мог заползти в мягкую и темную пещеру сна.
Его вызвал по телефону Ляхов, кратко и с обманчивой безмятежностью сказал, что ему надо с ним кое-что обсудить. Вьюгин, конечно, чувствовал за собой некоторые грешки, но тон шефа был пропитан, как губка водой, вполне доброжелательной нейтральностью. Впрочем, Ляхову было притворства не занимать, он это уже давно заметил. Но такая у него была работа: и не хочешь, а будешь притворяться.
На журнальном столике у Ляхова уже стояли два высоких запотевших снаружи стакана со знакомым Вьюгину, исходя из цвета их содержимого, составом: вермут, джин, содовая вода и лимонный сок. Ляхов время от времени менял набор своих прохладительных и слабоалкогольных напитков, который особенно широким не был.
Ляхов со странной улыбкой (Вьюгин потом назвал ее даже змеиной) подал ему сегодняшнюю газету, которая не скрывала свою роль как бульварная. Вьюгин в этот момент хлебнул из стакана и чуть не поперхнулся, чем бы сразу выдал себя, взглянув на фотографию в газете и на то, что под ней было написано. А был на ней изображен ни кто иной, как сам Алексей Вьюгин, причем внешне его можно было принять с небольшой натяжкой за вполне трезвого. На его плече, заметно выделяясь на фоне светлой рубашки, покоилась голова молодой африканки с копной блестящих, выпрямленных с помощью химии волос. Голая рука обладательницы этих необычных волос, лишенных права быть естественным признаком ее расы, была недвусмысленно закинута за шею Вьюгина. Глаза африканки были полузакрыты, и нетрудно было догадаться, что она была довольно пьяна или же стремилась казаться таковой. Так подумал Вьюгин, увидев снимок. В комнате тогда было немало народа, видимо, наступил перерыв между танцами, но фотограф выбрал именно тот момент, когда Вьюгин был единственным белым, сидящим за столом. А стол был густо уставлен бутылками, стаканами, блюдцами с жареными орехами, соленым печеньем, сыром и фруктами. Компания на вечере была смешанная, приглашенные относились к обеим расам и были представлены почти поровну, но тому, кто задумал сделать снимок, надо было подчеркнуть на нем отчетливую расовую заметность Вьюгина, чтобы она стала соответствовать развернутому заголовку, который, возможно, был придуман еще до того, как был снят этот кадр: “Россия вносит свою лепту в укрепление межрасовых отношений”. Далее шла короткая заметка о самой вечеринке и о том, что Вьюгин был единственным представителем на ней того лагеря, который находится позади “железного занавеса”.
— А она недурна, — только и сказал Ляхов, — у вас неплохой вкус, с чем и поздравляю.
В его тоне сквозило фальшивое восхищение вьюгинским донжуанством.
— Объясните кратко ситуацию, чтобы я мог отвечать на возможные вопросы. Наш посол здешних газет не читает, так как хорошо знает только, пожалуй, свой родной язык. Он и с русским явно не в ладах, но его клевреты могут газету эту случайно увидеть и ему все любезно перевести. Газету могут также переслать в посольство доброжелатели из противоположного лагеря. Я должен все знать, так как мне придется вас выгораживать.
— Меня пригласили к себе преподаватели университета, большинство из них, кажется англичане, — чистосердечно начал Вьюгин. — Было также много африканских преподавателей и аспиранты тоже были. Мне показалось, что вы, Михаил Семенович, хотели бы, чтобы я окунулся в преподавательскую среду. Помните, вы мне даже насчет аспирантуры как-то говорили?
Вьюгин понимал, что влип, но сдаваться без боя не хотелось и теперь пытался мнимым простодушием (он якобы буквально понял тогда слова Ляхова) прикрыть явную неуклюжесть своего проникновения в ученую среду.
Шеф посмотрел на него, как смотрит командир на лихого солдата с боевыми заслугами, но не сумевшего, однако, сохранить свою дисциплинарную невинность.
