— Яшими продаст нам землю только в том случае, — сказала она, — если у него появится надежда на сотрудничество наших компаний. Это позволит ему с помощью нашего участия захватить дополнительный сектор рынка. Его дочь поможет нам, отец ни в чем никогда ей не отказывает… Чтобы сделка такого масштаба получилась, надо учитывать многие факторы.
Наследница Энди Фергюсона, прекрасная деловая женщина, только что дала мне урок. Она могла бы поговорить об этом со мной, и я был бы более уверен в своем обращении в совет. Она предложила мне сесть. Чувствуя себя не своей тарелке, я превратился в самого отстающего ученика в классе, в мальчишку в слишком плохом свитере, которого не оставляют на вечеринку. Я так и не смог забыть то горестное воспоминание, когда меня выкинули со дня рождения одного из моих одноклассников. Мне тогда было девять лет, мой свитер был весь в пятнах. «Пойди переоденься, малыш, — сказала тогда гувернантка моего приятеля — А потом приходи». Я остался сидеть дома.
Она повернулась ко мне с ласковой улыбкой:
— Какова цель вашего визита?
Я взорвался от гнева. Подойдя к телефону, я предупредил мисс Филд, чтобы нас ни в коем случае не беспокоили.
— Но… — сказала Энджи. — Почему? Что вы делаете?
Я улыбнулся и приблизился к ней.
— Вы с ума сошли…
— Пора вам это узнать.
Через застекленные окна я бросил взгляд на утонувший в смоге Лос-Анджелес. Я почтительно подумал об отце, которому придется присутствовать при этой сцене насилия. Я схватил Энджи и, удерживая ее одной рукой, стал другой рукой раздевать ее. Вначале она застыла и даже не сопротивлялась Я дернул за ее дорогое колье, жемчужины рассыпались по ворсистому ковру. Мисс Филд придется собирать их по одной, стоя на коленях.
— Вы животное! — воскликнула Энджи.
Она сопротивлялась вяло, это нападение не было ей неприятным. Я переключился на борьбу с застежками, разорвал ее шикарную блузку, наступил на брошенную на пол куртку. Я поднял мою прекрасную жену и уложил ее на стол. Она крикнула: «Ты сломаешь мне позвоночник, идиот! Значит, ты меня любишь до такой степени…» Было трудно удерживать ее и снимать с себя одежду. Разорвав ее трусики, эту податливую шелковую паутинку, я овладел Энджи. Мне хотелось причинить ей боль, она закрыла глаза и отвернулась к окну. Она вскоре испытала такой сильный оргазм, что не смогла себя сдержать. Лежа спиной на столе из массивного красного дерева, почти уткнувшись носом в свою старинную коллекционную чернильницу, разметав волосы около лампы, положив голову на кожаный бювар с ее инициалами, Энджи кончила. Разогретый желанием взять над ней верх, я позволил своему телу побить рекорд, продолжал, а потом медленно кончил. После чего, не произнеся ни слова, я оставил ее на столе и стал собирать свои вещи. Брючный ремень и один полуботинок куда-то затерялись. Пока я их искал, она стояла молча со сломанными подвязками для чулок, в одном спущенном до щиколотки чулке, с голой грудью, с валявшимся на полу кружевным бюстгальтером и с разбросанными туфлями и силилась понять, что же с ней произошло.
— Вы едва не сломали мне ребро… — сказала она, качая головой, — И мое колье…
Я уже завязывал галстук.
— Японцы подарят вам еще более красивое колье.
Она вздохнула:
— Эрик, мне кажется, что вы начинаете меня любить.
Она даже не была рассержена. Ее практически изнасиловали на письменном столе отца, а наследница Фергюсона размышляла. Я вовсе не унизил ее, я ее облагодетельствовал.
Мы потом никогда не вспоминали этот единственный визит, который я нанес в ее кабинет, а она ни разу не заговорила со мной об этой физической близости. Самое удивительное было то, что я чувствовал себя униженным и считал это происшествие тягостным. Мог ли я действовать по-другому, а если мог, то как? Я не знал ее реакции.
Я привык к роскоши и власти, Франция казалась далеким прошлым. По просьбе Энджи Син устроил мою повседневную жизнь. Компания открыла мне текущий счет для покрытия общих расходов и расходов с кредитных карточек. Получая зарплату в 120 000 долларов в год, переводимую на мой личный счет, я чувствовал себя богатым, как Крез[20]. Я вернул все, что был должен Патрисии, Ивонне, а также дяде Жану, добавив значительную сумму к моему начальному долгу.
Мне требовалась передышка, но когда Энджи переставала изводить меня своей Африкой, она принималась за мое прошлое. Она хотела поехать в Германию, мечтала пойти на кладбище, на котором якобы были похоронены мои родители, чтобы возложить венок на их могилу. Я напрасно говорил, что не хочу даже слышать об этом. Она качала толовой и говорила, что надо хранить верность своим предкам. «А если бы я был подкидышем, вы захотели бы знать об этом?» — «О вашем сиротском приюте, — отвечала она. — Эрик, кроме нашей зарождающейся любви, вы олицетворяете для меня Европу. Если у нас когда-нибудь появятся дети, им захочется узнать о своих корнях, следует подумать об их будущих воспоминаниях».
