Никакого прорыва диверсантов на участке не произошло. По всей видимости, украинские реактивщики решили просто кольнуть побольнее и заодно показать, что их артиллерия вполне ещё может накрывать стратегическую трассу Донецк — Мариуполь, которая к тому времени активно заполнялась военным и гражданским, в основном строительным, транспортом. В Мариуполь везли рабочих, специалистов, инженеров, оборудование, технику, материалы, продукты. Возвращались мирные жители, успевшие эвакуироваться, и те, кто ждал освобождения родного города долгие восемь лет. Трасса Н–20 поистине стала главной артерией, питавшей многострадальный город, словно реанимационная капельница, восстанавливающая в организме смертельно больного потерянный гемоглобин.
Город не просто возвращался к мирной жизни. Он обновлялся, возрождался заново, воссоздавался и воскресал… И по самому досадному обстоятельству, даже после завершения уличных боёв ради скорейшего возвращения детского смеха на улицы, парки и бульвары Мариуполя продолжали отдавать свои жизни бойцы военной комендатуры, охранявшие эту самую дорогу… Дорогу жизни.
Уже несколько дней Агапея ждала телефонного звонка от Павла. Несколько попыток самой дозвониться закончились выводящим из себя нудным звуковым сообщением: «Абонент вне зоны обслуживания…» Когда среди ночи трубка сначала задребезжала, а потом прозвучали первые аккорды мелодии вызова, Агапея тут же схватила телефон и без традиционного «алло» прокричала:
— Пашенька! Паша! Что с тобой случилось? Ты где?
Раздалось эфирное эхо, и через мгновение сквозь него она услышала долгожданный Пашкин голос.
— Чего ты так всполошилась, родная? Извини, что не звонил. Работы было много, и связь тут хромает на все три уха, — пошутил в конце Павел, тонко намекая, что все разговоры в зоне непременно прослушиваются.
— Конечно-конечно. Я всё понимаю. Ты не оправдывайся. Я просто очень волновалась, ведь от тебя не было никакой весточки уже шесть дней, — несколько успокоившись, но всё ещё дрожащим голоском ответила Агапея.
— Ну вот видишь, моя хорошая. Ты всё прекрасно понимаешь и всё знаешь, — пытаясь совсем успокоить любимую, Павел заговорил «мурлыкающим» баритоном. — Нет тебя умнее. Нет тебя светлее. Нет тебя теплее. Нет тебя милее.
Она негромко хихикнула:
— Прямо стихами заговорил. Ты точно там на войне или в библиотеке стишки читаешь?
— Одно другому не мешает. Я ведь человек, скорее всего, эмоциональный, нежели разумный. А таким людям обязательно нужна соответствующая духовная пища. Стихи, например. — Он говорил несколько в озорном тоне, и Агапея сразу приняла услышанное за шутку и попытку успокоить тем самым её.
Девушка согласилась поддержать игривый тон беседы.
— Как же ты собираешься семью содержать, эмоциональный мой человек? Где же твоя мужская рациональность? Мир, конечно, имеет духовную составляющую, но сытым человек становится, когда в его желудок попадает вполне материализованный кусок мяса или ложка каши, — сказала и тут же засмеялась девушка.
Павел решил не останавливать забавный диалог:
— По теории Артура Шопенгауэра, гм, гм, — начал следующий выпад Костин, форсируя голос в профессорско-назидательную форму, — и согласно его идее иррационализма, окружающий нас мир есть разрозненный хаос, не имеет целостности, внутренних закономерностей, законов развития, не подконтролен разуму и подчиняется другим движущим силам, например воле… Есть воля — она и двигает процессы. Воля является как основным двигателем жизни, так и причиной страданий. Благодаря воле у нас есть желания и стремление эти желания и потребности воплощать в жизнь.
Агапея сначала молчала, видимо пытаясь сообразить — шутит Павел или выдал философский опус на полном серьёзе. Придя в себя, всё же осторожно спросила:
— Павлик, что это было? Я себя на лекции по философии сейчас вспомнила. Это ты сейчас говорил от себя или просто что-то зачитал? Там у тебя нет температуры?
Костин громко и раскатисто расхохотался и, насмеявшись вдоволь, ответил:
— Золотая моя Агапея! Ты не знала, а я никогда тебе не говорил, что ещё в школе увлёкся идеями Артура Шопенгауэра. Наверное, очень хотел повзрослеть, и вот такая блажь в голову стукнула. Так и втянулся. Потом в институте это мне здорово помогало сойти за весьма подкованного эрудита. Многие его определения, как и любого философа, можно интерпретировать на всякую сторону. Лишь бы язык был подвешен. Вроде наговорил всякую чушь, а у препода уже очки на лбу и рот на всю варежку. Так можно любую сессию сдавать на тройки, но у меня получалось даже на пять. Вот и на тебя впечатление произвёл… Ошарашил, да?
— Ага! Будто дубиной по башке шарахнул. Я даже испугаться успела.
Он немного помолчал и продолжил:
— Шутка это была, чтобы тебя рассмешить. Мы и так редко общаемся. Не буду же я тебе про войну рассказывать. Ты ею сыта и без моих рассказов. Лучше уж посмеяться. Смех продлевает жизнь. Согласна, любимая?
— Ты правда меня напугал чуточку… Зато теперь я тебя ещё на щепоточку больше узнала. На щепотку доброго и весёлого человека. Какой ты всё-таки хороший парень…
