Дальше был день, наполненный темой, которой она однажды посвятила себя: история языков… Он прошёл быстро и даже бурно. Агапея просто окунулась в работу, повествуя студентам поступательные алгоритмы построения тех или иных языков до их современного звучания. Транскрипции, объединяющие разные языковые строения, она подавала с таким увлечением, что где-то даже подзабыла главную тревожащую тему, сопровождавшую её с утра.
На кафедре обсуждали её будущую диссертацию. Лев Самуилович хвалил и выражал искреннюю надежду на будущего учёного-лингвиста. Агапея слушала, улыбалась и покорно кивала на замечания учёных коллег. Кивала и думала о том, как бы всё это скорее закончилось и она получила возможность вернуться домой к своим думам о нём. На людях этого она не могла себе позволить. Это было её личное, и только её.
Ночью всё повторилось…
«Где ты, Пашенька? Где ты, мой родной? Жив ли, здоров ли? Боженька! Прошу тебя! Не дай ему погибнуть и пропасть на поле боя! Сбереги его для меня! До конца жизни буду в церковь ходить и молиться за всех неповинно убиенных! Только верни мне его живым! Пусть без ноги или руки, но только живым!» — так и ушла в сон с тревогой и тоской на сердце.
Резкий свист пролетающей мины немедленно привёл группу в напряжённое состояние. Каждый занял своё место для обороны, надеясь в душе, что укропы мину послали не к ним, а просто для острастки или в качестве злобного приветствия: «С добрым утром, москали!» Но следующая, теперь уже не долетевшая мина дала понять, что третья безусловно и с точностью до тошноты нырнёт прямо к ним в берлогу, как бильярдный шарик — в нужную лунку.
— Всем из укрытия! — хрипло проорал Бологур.
Братва тут же метнулась в разные стороны из полуразвалившегося кирпично-бетонного коровника и сразу залегла подальше от стен. Чутьё Васю не подвело. Сто двадцатая мина уже без особого предупредительного свиста влетела точно в центр развалин, разорвавшись с треском и оглушительно. Тысячи осколков различного размера острыми, рваными оскалинами были приняты остатками стен бывшего укрытия. Дырявая сторона коровника не рухнула, но трещина в ней образовалась такая серьёзная, что сделала стену опасной для дальнейшего использования в обороне.
— Все живы? — снова громко прохрипел Бологур, понимая, что их конспирация была умело раскрыта противником и шептаться уже ни к чему.
— Костин жив…
— Албанец тут…
— Мишин на месте…
— Саенко «триста»…
— Куда тебя, Гена? — спросил Бологур.
— В жопу! С… ка, б… дь, зараза! — изнывая от нестерпимой боли, простонал Саенко сквозь сжатые зубы.
Так бывает только на войне, когда вот тут смерть, стынет кровь от ужаса, скована воля и тебе остаётся только молиться, но среди всего этого тарарама вдруг звучит такая фраза, после которой всех окружающих начинает раздирать безудержный гомерический ржач до колик в животе. В жёстком и неумолимом противостоянии между смертью и жизнью снова победила жизнь…
— Чего ржёте, лошади?! Больно-то как, братцы! Сил нет терпеть! У кого обезболка? — еле сдерживая себя, простонал Саенко.
Смех тут же прекратился, но подниматься никто не спешил. Нужно было подождать какое-то время, а если уж и менять дислокацию, то в любом случае ползком.
— У меня есть, Гена. Сейчас буду у тебя. Потерпи, — откликнулся Пашка и чуть погодя быстро подполз к Саенко.
Украинцы больше минами не стали забрасывать окрестности коровника, видимо решив, что ополченцы успешно отправлены к праотцам. Постепенно и по одному все снова сползлись внутрь прежнего укрытия, которое чуть не стало братским саркофагом для пятёрки отважных безумцев, по собственной доброй воле оказавшихся на этой войне, на окраине пригорода Донецка, в развалинах и в ста метрах от врага, который очень не хотел сдаваться в плен и готов был сам разорвать на части бойцов противника.
— Что делать будем, Вася? — чуть успокоившись после обезболивающего укола, спросил Саенко.
— Погодим тут до ночи и двинем назад прежним курсом, — ответил Бологур и тут же добавил: — Тебя не бросим, но и ты уж постарайся по возможности своими силами ползти. Будет больно, мы тебе через пару часов ещё уколем. А пока всё равно тебе ходить в рост нельзя, можно ещё и в голову дырку получить.
— Ничего страшного, до свадьбы заживёт, — вставил Костин, удовлетворённо посмотрев на аккуратно наложенную им повязку на правой ягодице Генки Саенко.
— Да женат я уже, пять лет как, — ухмыльнулся в ответ Гена, стараясь лёжа натянуть окровавленные и разодранные штаны.
— Ах! Точно! Я и забыл. Всё равно заживёт. Да хотя бы до отпуска и заживёт!
— Конечно, до отпуска заживёт, — смеясь, вступил в разговор Жека Албанец. — После госпиталя ему отпуск дадут, к бабке не ходи!
— Везёт тебе, Генка. Руки-ноги целы, а на сраку твою кто будет смотреть? Эти булки только для сидения и даны человеку. Так ты и на одной половине посидишь, а там и пообвыкнешь, гляди… А для бабы твоё переднее хозяйство куда интереснее, чем заднее. Мы же не педерасты какие-нибудь…
