– Хорошо! Из уважения к вам – 15 минут. Но потом – не обессудьте, Берг! Ну не простит меня губернатор, ежели узнает, что я перед визитом военного министра всякой ерундой занимаюсь! Спрашивайте! И приготовьте бумагу и карандаш.
– Спасибо. Так куда делся прежний сожитель?
– Записывайте: подполковник Тарасенко, доктора Сурминский и Перлишин. Подполковник расскажет вам про окончание эпопеи с первым побегом Соньки. Медики поведают, на каком основании они освободили тогда Соньку от плетей, – Бунге хихикнул. – Вот вам приготовленный список бывших майданщиков, а ныне – добропорядочных граждан и коммерсантов. Далее Шурка-Гренадерша: несколько лет назад ей пытались вырезать язык – полагаю, что тут без Соньки тоже не обошлось. Но, слава богу, Шурка наша как-то вырвалась из рук варнаков, убежала. Сколько лет прошло – а без топора нынче она даже в отхожее место не ходит. С ней тоже поосторожнее, Берг: после попытки заставить ее молчать Гренадерша несколько тронулась умом. Попробуйте потолковать с арестантом-тачечником Пазухиным, ежели жив еще. Трех его дружков – Черношея, Марина и Кинжалова – по приговору суда повесили, а Пазухин бессрочную каторгу получил и первые пять лет прикован был к тачке. Всех четверых сдала по делу об убийстве лавочника Никитина не кто иной, как Сонька.
– Это что за наказание такое – к тачке приковывать? – поразился Агасфер.
– Это вы, инспектор Главного тюремного управления, у меня спрашиваете? – в свою очередь поразился фон Бунге.
– Вы не сказали про первого сожителя Соньки, про Блоху, – напомнил Агасфер.
– Настолько мерзкая история, что не хочется даже и говорить, – признался собеседник. – Засекли его до смерти с подачи Соньки. Об этом вам Комлев, каторжный палач, мог бы рассказать… Далее – Степан Богданов, нынешняя «пассия» Соньки. Два раза она с ним сходилась. Первый раз – до убийства им хозяина своего, после чего он в лечебницу надолго попал. Потом доктора подлечили его временное умопомешательство – выпустили на волю. Глядь – а Сонька снова с ним! К такому упырю подходить страшно – а она с ним жила… Собственно, там у них какое-то странное сосуществование. Конечно, Сонька боится его, но выхода у нее в то время не было. «Головка» каторжанская хотела с ней счеты свести – за Сему Блоху и четверых «иванов», ею сданных по делу Никитина. Ходили слухи, что у нее и пятый «иван» на совести – тот, с кем она Лейбу Юровского ограбила и убила. Но единственная свидетельница того убийства помешалась – Ривка Юровская. Сумма добычи – по тому делу – умопомрачительная! Но сколько именно пропало – не знает никто! Кроме Ривки, конечно – а как сумасшедшей верить? Все, Берг!
– Что ж, спасибо! – Агасфер сложил лист бумаги с пометками и спрятал ее в карман.
– Да! Совсем из головы вон – Ландсберг, батенька! Непременно поговорите с Ландсбергом! У него, по слухам, тоже была стычка с Сонькой, уже после ее возвращения из Приморья. Ни причины, ни повода никто не знает. Бог даст – может, Ландсберг вам и расскажет. Но верится, честно признаться, слабо. Да и зачем вам все это? Нынче Сонька тише воды, ниже травы. Крещение приняла, в православие перешла. Живет одна, всех дружков-сожителей – побоку. Ни к кому не ходит и к себе никого не пускает. Не удивлюсь, если спятила тоже… А может, и хитрость очередная – от Соньки всего и всегда можно ожидать. Только в церковь и ходит…
(
Тюфяков в «холодной», куда после побега определили Соньку Золотую ручку, не полагалось. Однако, вопреки уставу, тюремщик вечером не поленился сходить на конюшню и велел двум арестантам-конюхам принести попозже в женскую тюрьму по охапке сена.
– Не вздумай, девонька, проболтаться про мое послабление! – предупредил надзиратель Соньку, забрасывая в одиночную камеру душистое сено – словно кусочек жаркого лета в осклизлую сырую полутьму попал. – Ух ты, а дух-то, дух-то от него какой!
Сонька будто и не переживала насчет завтрашнего своего судного дня: не вставая с нар, перевернулась на живот, положила подбородок на сложенные ковшиком ладони и с интересом поглядела на пожилого вертухая с грубым, словно наспех вырубленным топором нечистое, с вывернутыми ноздрями лицом. Вертухай мял в ладонях и нюхал клок сена с таким восторгом, словно не сухую траву, а парфюм редкостный. Вывернутые ноздри шевелились, брови так и скакали по физиономии – Сонька даже прыснула, как девчонка.
Услыхав смешок, надзиратель опомнился, лицо снова каменным сделал:
– Дура ты! Надсмешки строишь – вот я на тебя завтра погляжу, как ты перед Комлевым[82] смеяться будешь! К ним с душой, а они! – Вертухай махнул рукой, повернулся к двери камеры.
– Да ты не обижайся, господин начальник! – попросила Сонька. – Я с детства такая смешливая! А тебе – спасибо за заботу!
– «Спасибо»! – передразнил надзиратель, однако уходить не спешил, топтался на пороге. – У тебя есть чем ироду-то нашему поклониться, Комлеву? Пятнадцать плетей – это не меньше рублевика надоть!
– А зачем? И так отхлещет, и этак…
