– Не скажи, девонька! – хмыкнул надзиратель. – Комлев у нас палач еще тот! Захочет – и к замаху не подкопаешься, и звук удара страшным будет – а человек после 40–50 плетей с «кобылы»[83] своими ногами уходит. А не «подмажешь», не поклонишься копеечкой – с трех ударов до костей прошибет! Тады после 15 плетей месяц в больничке отходить будешь! Так есть у тебя «хрусты»-то? Али подсказать кому, чтобы к Комлеву подъехал с подношением?
– Ни денег у меня нету, ни друзей-родственников, дядя. А единственный дружок мой в лазарете лежит. Семой Блохой прозывается… Даже и не знаю – живой ли?
– Ну, сама гляди, девонька. Я тя предупредил, а там как знаешь! – услыхав про отсутствие денег у арестантки, вертухай тут же потерял к ней интерес. Дверь за ним громко захлопнулась. Скрежетнул замок.
Свернувшись калачиком на нарах, Сонька всю ночь не спала – так, вздремывала иногда. Много думала, беспокоилась за свою «казну»: в последний момент перед поимкой, когда Блоха велел вставать и идти на солдатскую засаду, успела она сунуть узелок с деньгами в небольшую ямку и прикрыть ее широким плоским камнем. Деньги были немалыми – теми самыми, что отвалил ей норвежский китобой за «золотоносное месторождение», 25 тысяч рублей. Сонька не сомневалась, что приметный камень она найдет – вот только как добраться до той опушки? Выход за околицу поста ей и раньше был запрещен, а теперь, надо думать, присмотр будет усилен…
Рано утром явился вчерашний вертухай. Собрал сено, продолжая восторгаться его легким травяным духом, унескуда-то. Велел собираться в надзирательскую, на экзекуцию, где уже поджидали зрелища десятка четыре арестантов и все свободные от службы тюремщики. Смотритель Александровской тюрьмы Тирбах громко зачитал вчерашний приказ губернатора: за попытку побега, пресеченную действиями караульной и воинской команд, виновные приговаривались к наказанию плетьми. Софье Блювштейн, согласно ее принадлежности к женскому полу, – 15 ударов. Семену Блохе, после его выздоровления от ран и выписки из лазарета – 40 ударов.
Пока зачитывали приказ, Сонька без особого страха озиралась по сторонам. Реплики собравшихся поглазеть на порку вызвали у нее кривую улыбку. Найдя глазами присутствующих здесь же по уставу докторов, Сонька сделала жалобное лицо, припоминая горячий шепот дважды раненого Семы Блохи. Пока их везли в телеге в поселок, тот, несколько раз приходя в себя, шептал ей:
– Дохтура завсегда против порки, Софьюшка! Особенно – ежели женский пол к плетям приговаривается. Придумай болезнь какую себе, гляди жалобно – может, и освободят тебя от наказания…
Смотритель, покашляв, поглядел со значением на докторов Александровского тюремного лазарета Сурминского и Перлишина:
– Согласно Уложению о наказаниях, наказуемый перед экзекуцией подвергается врачебному осмотру – на предмет способности перенесения им оной процедуры. Господа, прошу вас исполнить свой долг! Развязать ей руки!
Растирая затекшие кисти рук, Сонька, повинуясь жесту докторов, подошла к ним ближе. Сидевший с краю Перлишин со значением произнес:
– Софья Блювштейн, рождения 1846 года, иудейского вероисповедания. Имеете ли заболевание, могущее явиться препятствием для телесного наказания плетью?
– Здорова я, господин доктор, – поклонилась Сонька и, заметив явное сожаление в глазах докторов, добавила: – Только вот нынче «чижолая» я… На сносях, то исть.
– Давно ли?
– Седьмая неделя пошла после задержки, господин доктор, – речь Соньки было не узнать – она говорила по-простонародному.
Доктора переглянулись, пошептались, и Сурминский объявил смотрителю:
– Для врачебной проверки сообщения Софьи Блювштейн прошу объявить перерыв. Сопроводите арестованную в смотровую лазарета!
Арестанты, собравшиеся в надзирательской, почуяли, что их лишают ожидаемого зрелища, и глухо зашумели:
– Врет бабенка!
– А иде же брюхо, ежели она тяжелая?
Палач Комлев, доселе скромно стоявший в сторонке с плоским ящичком под мышкой, в коем хранилась семихвостная плеть тугой плетеной кожи, слабо улыбнулся и присел на краешек «кобылы».
– Будем приглашать на освидетельствование акушерку, коллега? – Сурминский оглянулся на Соньку, которую вели следом за ними двое солдат караульной команды.
– Думаю, что и сами справимся, – Перлишин многозначительно поглядел на него и подмигнул: – Сия акушерка – слишком дотошная особа. Начнет нам доказывать свою опытность и квалификацию… Если я, конечно, правильно вас понимаю, коллега!
– Думаю, что правильно. Ограничимся поверхностным внешним осмотром. В отчете напишем, что проведен тест на лягушках[84].
– А если позже выяснится, что никакой беременности и в помине не было?
– Оставьте, коллега! Беременность на ранних сроках – это столь тонкая материя, что ошибиться в ее наличии не стыдно любому доктору! И вообще, вы знаете мое отношение к телесным наказаниям. Да и вице-губернатор фон Бунге, передавая мне копию приказа, смотрел так, что все было понятно и без слов. Его высокопревосходительство, полагаю, подписывал приказ с тяжелым сердцем, и будет нам только благодарен за наше вмешательство…
