– До сих пор Ямада был для меня просто учителем японского языка. Но нынче многое стало более понятным…
(
Человек в фартуке, с длинными волосами, перехваченными вокруг головы обрывком толстой веревки, поднял глаза:
– Ты кого там приволок, Степа? Бабу никак? На што она нам?
Степан Богданов, не отвечая, снова выскочил из лавки, пнул в лицо подбиравшегося к брошенному Сонькиному халату бродяжку, подцепил одежку пальцем и окинул окружающих взором победителя. Утренние рыночные завсегдатаи, стараясь не встречаться с ним глазами, поспешно расходились, делая вид, что и не глядят в сторону Богданова. Постояв, тот вернулся в мастерскую, склонился над Сонькой, все еще пребывающей в беспамятстве, легко поднял ее и перенес за барьер, которым было отгорожено место для посетителей. Положил на лавку, сбросив с сиденья деревянные и железные заготовки, и только после этого повернулся к мастеру, глядя на него чуть выпуклыми глазами:
– Что ж ты, Филя, не узнаешь бабу-то? Ейные понтреты из журналов развесил, а саму не признаешь?
Филипп Найденыш отложил рубанок, вытер руки передником, в несколько шагов пересек мастерскую и склонился над телом на скамейке.
– И вправду Сонька Золотая Ручка! – без особого удивления произнес он и выпрямился. – Где ты ее подобрал, Степа?
– А возле дома прямо. Ее уже раздевать да сильничать хотели, а я думаю: зарежут да бросят ведь бабу, а «фараоны» к нам приставать начнут. Сволочню разогнал, потом гляжу – Сонька вроде! Ну, думаю, подарок хозяину сделаю! А ты и не рад, смотрю?
Хозяин хмыкнул:
– У меня в спальне и рисунок японской горы Фудзияма висит – что же ты, и гору мне притащишь, чтобы приятное сделать?
Не зная, что ответить, Богданов промолчал. Хозяин вздохнул, ушел через малоприметную дверь в жилое помещение мастерской, затем вернулся с выдранным из журнала портретом Соньки.
На фотографии она была лет на десять моложе, стояла в компании четырех солидных мужчин на дебаркадере Берлинского вокзала, опершись на белый кружевной зонтик, и вовсю улыбалась в объектив. Не выпуская портрета из рук, Найденыш подвинул ногой табурет, сел рядом со скамьей, рассматривая Соньку и сравнивая увиденное с журнальной фотографией.
– Я два раза живьем ее видел, Степка! – сообщил неожиданно хозяин. – Один раз в Киеве, когда у ювелира работал – она в магазин заходила. То ли приценивалась, то ли присматривалась. И заарестованную потом, в Московском окружном суде, видел… Что время с бабами делает, Степка, а? Но все равно – чистенькая, одета хорошо, по-господски!
Богданов тоже подошел поближе, без церемоний поднял юбку Соньки, осмотрел ее ноги до самого пояса и даже понюхал – как зверь, широко раздувая ноздри.
– Ага, блюдет себя баба! – согласился он. – Травками пахнет какими-то.
– Дурак ты, Степа! – вздохнул хозяин. – Такие потаенные места баба сама показывать должна, по чувствам! А ты подглядываешь! Прикрой, и давай думать – что с ней делать?
Богданов с видимым сожалением одернул на Соньке юбку, выпрямился.
– А чё с ней делать-то? Очухается – выставлю вон. Могу и поучить маненько, чтобы не подходила больше. Ты же, Филя, не позволишь ее оставить у меня в каморке? – с надеждой спросил он. – А у меня чистой бабы ой как давно не было!
– Во-первых, это баба должна решать: оставаться ей с мужиком али нет, – снова вздохнул хозяин. – А потом, такую, как Сонька, у себя оставлять – все равно что змеюку сонную за пазуху отогреваться пустить. Отогреется, да и укусит заместо благодарности. Я про нее много читал: мужики для Соньки – все равно что мусор на дороге. Только деньги да цацки драгоценные любит. Я ее за мастерство и дерзость уважаю, но оставлять у себя… Ни один клиент не зайдет ко мне, ежели Соньку оставим! Соображать надо, Степа! Плесни ей в лицо из кувшина, да и проводи. Не бей только, ладно?
Сонька между тем уже несколько минут как очнулась, но глаз не открывала. Умела она так в себя приходить, что со стороны и незаметно было, даже ресницы не дрожали. Стерпела, не пошевелилась, когда мужик в красной рубашке ей под юбку заглядывал и даже нюхал там, обдавая жарким дыханием похоти.
Но сейчас пора настала в себя приходить: не любила она, когда в лицо холодной водой плещут. Да и узнала все, что ей на сию минуту требовалось. Согласился бы хозяин – она бы и осталась у этого Степки на несколько дней – так ведь умным хозяин, сволочь, оказался! Раскусил ее натуру, просчитал все наперед!
Застонав, она пошевелилась, закусила до крови нижнюю губу – словно от боли. Рывком приподнялась, оперлась на локти, испуганно огляделась:
– Где я? – Отодвинулась на самый край скамьи, подальше от мужчин, смотрела испуганно.
– Что же ты, бабонька, на базаре так рано делала, когда тут одна сволочня бал правит? – насмешливо спросил коренастый мужичок в фартуке мастерового. – Степке спасибо скажи, он на шум выскочил, когда обидчики тебя уже из платья вытряхивать собирались! Вытряхнули бы, попользовались хором, да и зарезали бы.
