- Агриколь! - вскричала девушка, глубоко огорченная его шутками в такую минуту, - умоляю... выслушай меня. Конечно, ты проповедуешь в своих стихах святую любовь к труду; но там же ты оплакиваешь тяжелую участь рабочего, безнадежно обреченного на житейские невзгоды... Ты проповедуешь христианское братство... но твое благородное сердце возмущается эгоизмом злых людей... Наконец, ты страстно призываешь к скорейшему освобождению тех рабочих, которые не так счастливы, как ты, у которых нет столь честного и великодушного хозяина, как твой. Подумай же, не довольно ли в наше беспокойное время нескольким экземплярам твоих песен оказаться у арестованных заговорщиков, чтобы тебя скомпрометировать?
При этих дельных и горячих словах доброй девушки, сердце которой подсказывало разумные доводы, Агриколь сделал невольное движение: он серьезнее посмотрел на данный совет.
Видя, что он начинает колебаться, Горбунья продолжала:
- А потом: вспомни-ка хоть о Реми, твоем товарище по мастерской!
- Реми?
- Ну да... У лица, замешанного в каком-то заговоре, нашли письмо от Реми... невинное письмо... И что же, бедняга месяц просидел в тюрьме!
- Так-то так, милая моя... но его невиновность была доказана, и его выпустили...
- После месяца тюремного заключения!.. А тебе именно этого-то и советуют избежать... и совершенно разумно... Ты только подумай, Агриколь: целый месяц в тюрьме... Господи... да что станется с твоей матерью!
Эти слова произвели глубокое впечатление на молодого кузнеца. Он снова взял письмо и перечитал его со вниманием.
- А этот человек, бродивший возле дома весь день? - продолжала девушка. - Я не могу не говорить о нем... Согласись, что это неспроста... А какой удар для твоего отца, для твоей бедной матери: ведь она не может даже ничего сама заработать... Ведь ты их единственная надежда... подумай об этом... Что с ними будет без тебя... без твоей помощи и заработка?
- Правда твоя... это было бы ужасно! - сказал Агриколь, бросая письмо. - Ты совершенно права относительно Реми... он был так же невиновен, как и я... а между тем, по ошибке правосудия, вероятно невольной, но все-таки ужасной ошибке... Да нет же, впрочем... не могут же арестовать человека без допроса...
- Сперва арестуют, а потом... и допросят! - с горечью заметила Горбунья. - Затем через месяц, через два выпустят на свободу... Ну, а если у него есть семья, живущая только на его заработок, что будет с ней, пока ее опора в тюрьме?.. Что же... семья голодает, мерзнет, льет слезы.
Наконец эти простые и трогательные слова Горбуньи дошли до сознания Агриколя.
- Месяц без работы... - начал он задумчиво и с грустью. - А что же станет с матерью, с отцом... с девочками, которые до приезда маршала Симона или его отца будут жить у нас?.. Да, Горбунья, ты права, меня невольно страшит эта мысль...
- Агриколь, - воскликнула швея, - а что если бы ты обратился к господину Гарди? Он так добр, пользуется таким почетом и уважением... Несомненно, тебя не тронут, если он за тебя поручится.
- В том-то и беда, что господина Гарди нет в Париже: он уехал с отцом маршала Симона.
Затем, помолчав немного, Агриколь прибавил, стараясь преодолеть тревогу:
- Да нет же... не могу я поверить этому письму... Во всяком случае, лучше выждать, по крайней мере можно будет на первом же допросе доказать свою невиновность. А иначе, бедняжка... подумай... ведь буду ли я в тюрьме или буду скрываться, результат для семьи один и тот же: заработка моего она все равно лишится!
- К несчастью, ты прав, - сказала бедная девушка. - Что же делать? Что делать?
"А отец... - подумал Агриколь, - если это несчастье случится завтра... Какое печальное пробуждение для человека, заснувшего так радостно!"
И кузнец закрыл лицо руками.
К несчастью, страх Горбуньи был весьма основателен. Около 1832 года, до и после заговора на улице Прувер, производилось множество арестов среди рабочих; такова была реакция против демократических идей.
Вдруг, после нескольких секунд молчания, Горбунья встрепенулась, лицо ее вспыхнуло, и не поддающееся описанию выражение надежды, смущения и подавленной горести озарило ее черты.
- Агриколь, ты спасен! - воскликнула она.
- Что ты хочешь этим сказать?
- А красивая и добрая барышня, подарившая тебе этот цветок (и швея указала на него кузнецу)? Раз она сумела так тонко загладить обидное предложение, несомненно, она обладает чутким, великодушным сердцем... Ты должен обратиться... к ней...
Казалось, последние слова Горбунья произнесла со страшным усилием... две крупные слезы покатились по ее щекам.
В первый раз в жизни испытала девушка горькое чувство ревности: другой женщине выпало на долю счастье оказать помощь человеку, которого она, нищая и бессильная, боготворила.
- Ты полагаешь? - сказал Агриколь с изумлением. - Чем же она может быть мне полезна?
- Разве ты забыл ее слова: "Не забудьте моего имени и при случае прямо обратитесь ко мне".
- Помню... но...
