- Несомненно, что при своем высоком общественном положении эта барышня имеет много важных знакомых... Они за тебя заступятся... защитят... Нет, завтра же иди к ней... откровенно расскажи ей все... и попроси поддержки.
- Но, повторяю, что же она может сделать, милая Горбунья?
- Слушай!.. Я помню, как-то давно мой отец рассказывал, что спас от тюрьмы товарища, поручившись за него... Убедить эту девушку в твоей невиновности будет, конечно, нетрудно... И, конечно, она за тебя поручится... Тогда тебе нечего будет бояться!
- Ах, милая, просить почти незнакомого человека о такой услуге... не так-то это просто.
- Поверь, Агриколь, - грустно заметила Горбунья, - никогда бы я ничего не посоветовала, что могло бы тебя унизить в глазах кого бы то ни было... а особенно... слышишь ли?.. особенно в глазах этой девушки. Ты ведь не для себя просишь денег... Нужно их только внести как залог, чтобы ты мог кормить семью, оставаясь на свободе. Поверь, что эта просьба и честна, и благородна... Сердце у этой девушки великодушное... она тебя поймет... И что ей стоит это поручительство!.. А для тебя оно все... Речь ведь идет о жизни твоей семьи.
- Ты права, милая Горбунья, - упавшим голосом и с тоской вымолвил кузнец, - пожалуй, надо попытаться. Если эта барышня согласится оказать мне услугу и если уплата залога сможет меня спасти от тюрьмы... то я могу ничего не бояться... Нет, впрочем, нет, - прибавил кузнец, вскакивая с места, - никогда я не осмелюсь ее просить! Какое право имею я ее беспокоить? Разве маленькая услуга, которую я ей оказал, может сравниться с той, о какой я хочу просить?
- Неужели ты думаешь, Агриколь, что великодушный человек станет соразмерять ценность своей услуги с ценностью одолжения? Что касается движений сердца, то можешь полностью довериться мне... Конечно, я несчастное создание и ни с кем не могу себя сравнивать... я не могу ничего сделать... я - ничтожество... А между тем я уверена... слышишь, Агриколь... я уверена, что в этом случае эта девушка, стоящая неизмеримо выше меня, почувствует то же, что чувствую и я... Она поймет весь ужас твоего положения... и сделает с радостью, с чувством благодарности и удовлетворения все то, что и я бы сделала... если бы могла это сделать... Но, к несчастью, я могла бы только пожертвовать собой, а это ничего не даст!..
Невольно Горбунья придала этим словам душераздирающее звучание. В этом сопоставлении несчастной работницы, неизвестной, презираемой, нищей и уродливой, - с блестящей и богатой Адриенной де Кардовилль, сияющей молодостью, красотой, заключалось нечто столь печальное, что Агриколь растрогался до слез. Протянув руку Горбунье, он сказал ей взволнованным голосом:
- Как ты добра!.. Как много в тебе чуткости, благородства и здравого смысла!
- К несчастью, я могу только... советовать!
- И я последую твоим советам, дорогая. Это советы самой возвышенной души, какую я только знаю!.. Да кроме того, ты меня успокоила, вселив уверенность, что сердце Адриенны де Кардовилль стоит... твоего!
При этом искреннем и невольном соединении двух имен Горбунья почти разом забыла все свои страдания - до того сладко и утешительно было ее волнение. Если на долю несчастных существ, обреченных на вечное страдание, и выпадают не ведомые никому в мире мучения, то наряду с ними у них бывают иногда тоже неведомые, скромные и тихие радости... Малейшее слово нежного участия, возвышающего их в собственных глазах, необыкновенно благотворно действует на несчастных, уделом которых является презрение окружающих и мучительное неверие в самих себя.
- Итак, решено, ты завтра утром идешь к этой барышне! - воскликнула Горбунья с ожившей надеждой. - На рассвете я спущусь вниз и погляжу, нет ли чего подозрительного... чтобы тебя предупредить...
- Ты добрая, чудесная девушка, - повторил Агриколь, все более и более умиляясь.
- Надо уйти пораньше, пока не проснется твой отец... Местность, где эта барышня живет... настоящая пустыня... Пожалуй, идти туда... это все равно что скрыться!
- Мне послышался голос отца, - сказал Агриколь.
Комната Горбуньи так близко примыкала к мансарде кузнеца, что последний и швея ясно услышали слова Дагобера, спрашивающего в темноте:
- Агриколь? Ты спишь, мальчик? Я вздремнул и совсем выспался... до жути поболтать хочется...
- Иди скорее, Агриколь, - сказала Горбунья, - его может встревожить твое отсутствие; но завтра не выходи, пока я не скажу тебе, нет ли чего подозрительного...
- Агриколь, да тебя здесь нет? - переспросил уже громче Дагобер.
- Я здесь, батюшка, - отвечал кузнец, переходя из комнаты швеи в свою. Я выходил, чтобы прикрепить ставень на чердаке: он так хлопал, что я боялся, как бы ты не проснулся от шума...
- Спасибо, мальчик!.. Но меня не шум разбудил, - засмеялся Дагобер, - а жажда... страстная жажда поговорить с тобою... Да, сынок: отец, не видавший своего ребенка восемнадцать лет, поневоле хочет с жадностью наброситься на возможность удовлетворить свое желание...
- Не зажечь ли огонь, батюшка?
