- Это почему, госпожа? Позвольте вас спросить, если это не нескромно, что за причина подобного отказа? - засмеялся Агриколь.
Девушка грустно улыбнулась и отвечала:
- Потому что я вовсе не желаю быть причиной ссоры.
- Ах, извини, милая, извини!.. - воскликнул кузнец с искренним огорчением и с досадой ударил себя по лбу.
Вот на что намекала Горбунья.
Иногда, очень нечасто, - бедная девушка боялась стеснить их, - Горбунья ходила гулять с кузнецом и его матерью. Для швеи эти прогулки являлись ни с чем несравнимыми праздниками. Много ночей приходилось ей недосыпать, много дней сидеть впроголодь, чтобы завести приличный чепчик и маленькую шаль: она не хотела конфузить своим нарядом Агриколя и его мать. Для нее те пять или шесть прогулок под руку с человеком, которому она втайне поклонялась, были единственными в жизни счастливыми днями. В последнюю прогулку какой-то неотесанный грубиян так сильно ее толкнул, что молодая девушка не могла удержаться и слегка вскрикнула. "Тем хуже для тебя, противная Горбунья!" - отвечал он на ее возглас. Агриколь, как и его отец, был наделен кротким и терпеливым характером, часто встречающимся у людей сильных, храбрых, с великодушным сердцем. Но если ему случалось иметь дело с наглым оскорблением, он приходил в страшную ярость. Взбешенный злостью и грубостью этого человека, Агриколь оставил мать и Горбунью, подошел к грубияну, казавшемуся ему вполне ровней как по годам, так и по росту и силе, и закатил ему две самые звонкие оплеухи, какие только может дать большая и могучая рука кузнеца. Наглец хотел ответить тем же, но Агриколь, не давая ему опомниться, ударил его еще раз, чем вызвал полное одобрение толпы, среди которой грубиян поспешил скрыться, сопровождаемый свистками и насмешками. Об этом-то происшествии и напомнила Горбунья, говоря, что не желает доставлять Агриколю неприятности.
Огорчение кузнеца, невольно напомнившего об этом грустном происшествии, совершенно понятно. Воспоминание о нем было для молодой девушки еще тяжелее, чем Агриколь мог предположить: она его страстно любила, а причиной ссоры было как раз ее жалкое и смешное уродство. Агриколь, при всей своей силе и мужестве, обладал нежным сердцем ребенка; поэтому при мысли о том, как грустно девушке вспоминать эту историю, у него навернулись на глаза крупные слезы, и, раскрыв ей братские объятия, он вымолвил:
- Прости меня за глупость... Иди сюда, поцелуй меня... - и с этими словами он крепко поцеловал Горбунью в ее похудевшие, бледные щеки.
При этом дружеском объятии сердце девушки болезненно забилось, губы побелели, и она ухватилась за стол, чтобы не упасть.
- Ну, что? Ты меня ведь простила? Да? - спросил Агриколь.
- Да, да, - говорила она, стараясь победить свое волнение, - в свою очередь, прости меня за мою слабость... Но мне так больно при воспоминании об этой ссоре... я так за тебя испугалась... Что, если бы все люди приняли сторону того человека?..
- Ах, Господи! - воскликнула Франсуаза, выручая Горбунью совершенно бессознательно. - Я в жизни никогда не была так напугана!
- Ну, что касается тебя, мама, - прервал ее Агриколь, желая переменить неприятный для него и швеи разговор, - то для жены солдата... конного гренадера императорской армии... ты уж слишком труслива! Ах, молодчина мой отец! Нет... знаешь... я просто не могу и представить, что он возвращается... Это меня... у меня голова идет кругом!
- Возвращается... - сказала Франсуаза, вздыхая. - Дай-то Бог, чтобы это было так!
- Как, матушка, дай Бог? Необходимо, чтобы он дал... сколько ты за это обеден отслужила!
- Агриколь... дитя мое! - прервала его мать, грустно покачивая головой, - не говори так... и потом речь идет о твоем отце.
- Эх... право, я сегодня удивительно ловок! Тебя теперь задел... Просто точно взбесился или одурел... Прости меня, матушка. Я сегодня весь вечер должен только извиняться... прости меня... Ты ведь знаешь, когда у меня с языка срывается нечто подобное, то это происходит невольно... Я чувствую, как тебе бывает больно.
- Ты оскорбляешь... не меня, дитя мое!
- Это все равно. Для меня ничего не может быть хуже, чем обидеть тебя... мою мать! Но что касается скорого возвращения батюшки, то в этом я совершенно не сомневаюсь...
- Однако мы не получали писем более четырех месяцев.
- Вспомни, матушка: в том письме, которое он кому-то диктовал, сознаваясь с прямотой истинного военного, что, выучившись порядочно читать, он писать все-таки не умеет... так именно в этом письме он просил, чтобы о нем не беспокоились, что в конце января он будет в Париже и за три или четыре дня до приезда уведомит, у какой заставы я должен его встретить.
- Так-то так... но ведь уж февраль, а его все нет...
- Тем скорее мы его дождемся... Скажу больше... мне почему-то кажется, что наш Габриель вернется к этому же времени... Его последнее письмо из Америки позволяет надеяться... Какое счастье, матушка... если вся семья будет в сборе!
- Да услышит тебя Бог, сынок! Славный это будет для меня день!
- И он скоро настанет, поверь. Что касается батюшки, раз нет новостей, значит, все нормально...
