– Кто тебе сказал, что у него нет чувства юмора? – спросила я, мгновенно переключаясь мыслями на Джонатана.
– Габи. Его зовут теперь Саймон Кауэлл – наверняка потому, что он в жизни никому не улыбнулся.
– О-о-о!..
Говорить о чувстве юмора Джонатана у меня не было сил.
Джонатан во мне не нуждался. Нельсон тоже. Я подумала вдруг: а может, плюнуть на все, купить дом, обзавестись дюжиной котов и писать до скончания века письма с жалобами в местную газету?
– Счастливый шанс в жизни выпадает лишь один раз, Мел,– сказал Нельсон более ласковым, чем можно было ожидать, тоном.– Довольно строить иллюзии. Знаю, отец у тебя человек дерьмовый, у матери… свои проблемы, но поверь ты много чего упустишь, если не научишься быть более решительной. Да, мы могли бы сойтись с тобой, но ты выбрала бы меня лишь потому, что хорошо и давно знаешь. Этого, поверь мне, недостаточно.
– Думаешь? – спросила я с глазами, полными слез.
– Да. Во всяком случае, в твоем возрасте. Вот когда нам стукнет по шестьдесят, когда мы оба будем в разводе и захотим снова обзавестись семейным гнездышком… О нет, только, пожалуйста, не начинай снова плакать. Не печалься ты так!
– Я не печалюсь,– пробормотала я, заставляя себя улыбнуться.
Я не лгала. На душе у меня становилось легче.
– Но Джонатан действительно ничего такого ко мне не чувствует. Он ясно дал это понять тогда, в парке… Заявил, что бизнес и личную жизнь нельзя смешивать.
Нельсон посмотрел на меня с сочувствием.
– Правда? Извини, не знал. Может быть, стоит выждать какое-то время? Или скажи ему, что будешь в ближайшие дни занята: вдруг он снова обратится к тебе с глупой просьбой вроде организации экскурсии в галерею Тейт.
– А что в этом глупого? Возможно, Джонатану нравятся полотна старых мастеров.
– Больше всего его наверняка привлекает твоя бесхитростность,– заметил Нельсон, кладя в тостер еще два кусочка хлеба.
Я отодвинулась от стола.
–Кстати, о бесхитростности. Надо бы съездить домой, поговорить с Эмери о приглашениях. И о чертовых бонбоньерках.
– Отвезешь остатки ей, чтобы она сама доделала?
Мы одновременно повернули головы и посмотрели на коробку у кофейного столика, наполненную серебристой лентой и тюлевыми кружочками. Я попыталась представить, как с ними возится мама, но не смогла этого сделать.
– Нет. Пусть остаются здесь… Будем делать каждый вечер по нескольку штук, пока смотрим телевизор.
– Хорошо,– согласился Нельсон.
– Нет, правда,– вздохнула я.– Так будет проще.
– От ответственности еще никто не умирал. Не умерла бы и Эмери.
– Конечно. Но мама, да если еще выпьет, чего доброго, подавится миндалем. И потом, у тебя так здорово получается завязывать узелки.
Я подумала о его пальцах – быстрых, аккуратных, ловких… Мое лицо и шею залило густой краской.
– Это приходит с практикой,– спокойно сказал Нельсон.– Как и многое другое. Не волнуйся, к приходу Габи я все спрячу. И об этом не беспокойся,– сказал он, едва я открыла рот.– Я поговорю с ней. О вчерашнем она не узнает.
– Спасибо,– пробормотала я, чувствуя прилив благодарности.
Как здорово, что у меня есть Нельсон. Надо бережнее хранить нашу дружбу.
Схватив сумку и папку Эмери с ее бумагами, я направилась к двери.
– Пока. Куплю что-нибудь на ужин, если вернусь вовремя.
Когда я проходила мимо Нельсона, он взял меня за руку.
– Э-э… Мел.
– Что?
Он посмотрел на меня, и я неожиданно поняла, что ему не так уж и легко, как мне показалось на первый взгляд.
– Послушай, давай договоримся, что не будем сожалеть о вчерашнем. Я даже рад.– Он обезоруживающе улыбнулся, потом задумчиво почесал небритую щеку.– Было здорово.
У меня защекотало в животе.
– Спасибо.
Лицо Нельсона стало серьезным.
– Но и вспоминать об этом больше не будем. По крайней мере, лет до шестидесяти. А уж тогда, если мы оба будем в разводе и захотим… Договорились?
– Договорились.
Я поцеловала его во влажные волосы.
И ушла, чувствуя себя почти Милочкой.
Пребывая в приподнятом расположении духа, я позвонила Эмери и, чтобы не тратиться на такси, попросила ее приехать за мной на вокзал.
Я специально назвала время прибытия поезда на полчаса раньше, чем на самом деле, но она все равно въехала на парковочную площадку десятью минутами позже.
– Интересно, как на твою безумную рассеянность смотрит Уильям? – спросила я, убирая с пассажирского сиденья газеты и штрафные талоны.
– Он ее не замечает,– ответила Эмери, едва не врезаясь в столб.– Твердит, что привык повторять одно и тоже по девятнадцать раз. Он ведь юрист.
– За это ему прилично платят, ведь так, Эм? А я от тебя не получу и пенни,– сказала я, решив проявить максимум твердости.– Сегодня мы должны в мельчайших подробностях обсудить, какими будут приглашения, или их не изготовят в срок. Тогда к тебе на свадьбу просто никто не придет. Эмери, ты меня слышишь?
– Обожаю эту песню! – воскликнула Эмери, прибавляя звука в радио.– А ты? Каждый раз, когда она играет, представляю себе такие красивые апельсины.
Я решила не возобновлять разговора до приезда домой.
