Песенки этой никто не знает, и она одна поет весь куплет до конца и замолкает. По примеру Ганки все хлопают, значит, понравилось.
— Спой что-нибудь ты, Ганка, — просит Агнешка.
Ганка Кондера задумывается, она так смущена, что веснушки на ее носу темнеют, и наконец тоненьким голоском запевает:
Женщины подхватывают мелодию несмело и протяжно, кое-кто из мужчин поет себе под нос вторым голосом, и все это тонет во всеобщем кашле и харканье.
— Паршивая погода, чтоб ее… — оправдываясь, говорит Агнешке кузнец, — в костях ломит, в горле дерет…
— Ты почему, Семен, без гитары? — огорчается Павлинка.
— Сюда бы лучше Прокопову гармонь.
— Э-э-э, есть из-за чего стараться… — бурчит Прокоп.
— Тогда включи радио, Павлинка, — предлагает Агнешка, чувствуя, что ее запал иссякает. — Может, кто потанцует.
— Какие под радио танцы! — решительно заявляет Пеля и, подперев голову, смотрит на Агнешку с таким видом, будто хочет затеять ссору.
— Не включайте, касатка, не включайте, — просит старуха Лопенева, разобрав кое-как, о чем речь. — У меня сразу голова разболится — и не услышу ничего, а все равно разболится.
Агнешка уже не может выносить этого настроения, этой всеобщей скованности. Она то и дело перехватывает косые взгляды, как бы объясняющие ей, что никакая она не крестная, а барышня с причудами. С тех пор как неделю назад были гости, осталась у нее бутылка вермута. Стах не раз говорил, что это напиток лечебный и совсем безвредный, и все удивлялся, как она его сберегла, и еще смеялся, что это тоже ненормально — так бояться каждой капли вина. Потом уже перестал удивляться, понял. Она еще колеблется, но в конце концов толкает Семена, чтобы он наклонился к ней, и объясняет шепотом, как найти в ее комнате бутылку.
Семен выходит.
— Ешьте, ешьте, дорогие гости, — упрашивает Павлинка, — уважьте хозяйку.
Но Януарий сердито обрывает:
— Дала бы выпить чего, а то давятся люди.
— Может, тебе мясца еще? — не расслышала Павлинка. — Я компоту сейчас подам.
— Компот!
Задумался Януарий, насупился, недовольный, но потом что-то сообразил.
— Пащук! Герард! — исподтишка позвал он, делая знаки.
Те поняли, подмигнули. Зависляк выскользнул из боковушки в сени. Миг спустя набрался смелости и Пащук. Кузнец подождал, а потом вдруг сорвался как угорелый, будто вспомнил что-то важное. Протискиваясь за спиной Макса, он толкает и его, уточняя незаметным движением руки: не сразу. А Макс передает пароль своим дружкам, но все трое продолжают сидеть с невозмутимым и безучастным видом.
— Как ваш отец? Здоров? — спрашивает Агнешка у Ганки.
— Спасибо, вчера первый день, как встал.
— Идти сюда не боялись? — вмешивается в разговор Пеля.
— Говоришь, будто не сестра! — вскидывается на нее Юр. — Разве здесь чужие?
— Павлинка нам рассказала, как тут все будет, — объяснила Ганка, — вот мы и не побоялись.
— Но Ромек все же струхнул, вы уж мне не говорите, — дразнит их Пеля.
— Обжегся парень, — защищает Юр своего будущего шурина. — Ромек не из пугливых, но памятливый.
— На вашей свадьбе все помирятся, — успокаивает их Агнешка.
— Может, и сыграем на рождество сразу после поста, правда, Юр? — справляется и одновременно уточняет Ганка, заливаясь внезапным румянцем до самых ушей.
Януарий, Пащук и кузнец возвращаются из сеней. Вид у них неуверенный, шаг несколько нетвердый. Они уже не пробираются к своим стульям, а садятся поближе к двери, тем более что минуту спустя трое дружков рыбаков поднимаются и выходят. Небось на двор, к поленнице, думает Павлинка, дело житейское. А куда же делся этот Семен? Надо бы покачать Гельку, а то проснется, и то еще редкое дитя — все спит и спит. Возле коляски стоит сейчас Пащукова, она поднимает вышитую накидку и, любуясь, показывает ее всем.
— Посмотрите-ка, люди, какая ж красота…
— Кума подарила, — сообщает очень довольная Павлинка.
— Не иначе фабричная? — предполагает Коздронева.
— Нет, это я сама. Хотите, и вас научу.
— Вы просто золото! — обнимает ее растроганная Павлинка.
Но кум Лопень, нахмурясь, топорщит свои седые усы.
— Обабимся мы все с вами.
Тут появляется Семен и передает Агнешке бутылку. Мужчины тотчас зашевелились.
— Ура нашей куме!
— Семену ура!
— Женись-ка, Семен, ведь ты добрый…
— Детей любишь…
Потому что Семен и впрямь снова усаживается рядом с коляской, пока Павлинка расставляет рюмки.
— Догадалась я, — говорит Агнешка, вручая бутылку Зависляку, — что вам такое веселье не по вкусу. Я это понимаю. Не сразу Краков строился. Что ж, прошу вас, выпьем вина. За твое здоровье, Павлинка. За ваше здоровье, кум.
Но и на этот раз горло у нее словно бы сжато и голос звучит принужденно — ведь она видит, что настроение-то не то. Женщины церемонятся, мужчины держатся натянуто и молча подставляют рюмки Зависляку. Затем все встают, робко и неуверенно. Агнешка поднимает свою рюмку, налитую едва до половины:
— Желаю вам, мои дорогие, от всего сердца желаю…
Ее вдруг прерывает буйный гвалт, ворвавшийся из открытой кухонной двери. Кроме криков, слышится стук падающих табуреток и звон стекла. Элька вбегает в комнату, кричит еще с порога:
