И лишь теперь Агнешка приходит в ужас от взятого на себя обязательства. Не только потому, что сама толком не знает, как помочь Улиной беде, что у нее нет ни нужных лекарств, ни мазей, которые сейчас очень пригодились бы. Нет, надо еще побороть и скрыть свое отвращение. Не унизить ребенка брезгливостью и жалостью. Не выдать себя неуверенностью и медлительностью. И вот она рассказывает, какой Уля станет через полгода, через год, через два и какими станут Хробжички, когда здесь выстроят новую школу и осушат болота, когда народ здесь поумнеет, перестанет пить водку, и драться, и верить во всякую чушь, когда над озером появятся разноцветные домики для туристов и сюда будут приезжать со всех концов страны, а девочки вроде Ули каждое воскресенье, а то и в будни смогут ходить в кино. Она рассказывает это как сказку: таким же напевным и монотонным голосом она убаюкивала когда-то Кшися. И Уля слушает ее рассказ, как сказку, только не такую страшную, как те, какие рассказывает бабушка: от бабушкиных сказок берет жуть и хочется плакать. Ей и сейчас немножко хочется плакать, и тоже от страху, только это другой страх.
Это самое и называется совмещенным вниманием, приходит в голову Агнешке, поскольку она чуть ли не одновременно занавешивает окно зеленым одеялом — почему я еще не отдала его? — и расстилает на полу простыню, и роется в своем несессере. Так, попробуем, ацетон для ногтей, немножко перекиси, немножко салицилки. Но прежде всего вода и мыло. Как хорошо, что, собираясь сюда, она прихватила на всякий случай и старый заслуженный примус. В сенях слышатся возгласы соседских гостей, а вот и голос самого Зависляка, пьяный дикий голос: «Пшивлоцкая — шлюха! Шлюха!» Павлинка пытается его унять: «Побойся бога, Януарий!» К счастью, у Тотека тоже порядочный гвалт, да и радио играет.
Агнешка запирает обе двери на ключ и на засов, а кроме того, находит по своему приемнику ту же музыку, которую слышит у Тотека, и после этого прекращает свой рассказ об Уле и Хробжичках. Ножницы. Немного маловаты. Пусть Уля пока их не видит.
— Не будешь плакать?
— Не знаю.
Страшная, страшная голова, и запах от нее нехороший. Сначала первое мытье, безрезультатное, потом чистка и дезинфекция всех обнаруженных ранок и снова мытье. Продолжается это долго. В сенях стало тихо — может, гуляки наконец-то убрались. Наверно, так и есть, потому что минуту спустя она слышит, что Тотек повел детей Павлинки домой. Передача окончилась, падают холодные капли позывных, потом звучит голос диктора, теплый, предельно интимный. Передаем концерт по заявкам. Агнешка приступает к самому главному.
— Не бойся, Уленька.
Первое щелканье ножниц. Уля крепко зажмуривается.
— Больно?
— Нет.
«Нашему дорогому директору школы в… Нашему любимому педагогу…» И снова: «Всему педагогическому коллективу…» Как много сегодня поздравлений учителям!
— Вот видишь, Уля? Все.
Еще одно мытье, еще одна дезинфекция. «Семь алых роз…» — это кончилась сентиментальная песенка, и диктор называет все новые имена и фамилии, сопровождая их присланными пожеланиями. «Агнешке…» — она вздрогнула, но нет, напрасное волнение, фамилия оказалась другой. Занятно, опять какая-то учительница.
— Теперь завяжем голову чистым платочком. Оставишь его себе, на память. Вот, беги теперь домой. И ничего не бойся!
Она целует Улю в щеку, подводит к двери и слегка толкает на прощание. Потом поворачивает ключ. Радио все играет — надо его приглушить. Она стряхивает на середину простыни волосы, похожие на паклю, и тщательно их заворачивает. И замирает, когда кто-то в сенях начинает осторожно и деликатно стучать в дверь. Она не дышит.
— Пани Агнешка, — слышит она голос Павлинки, — я кораблик принесла.
Она не отвечает. Тихо тянется к выключателю и гасит свет. Заберет своего «Колумба» завтра утром. Завтра тоже будет утро, скоро рассветет, она закопает где-нибудь в кустах обстриженный колтун и выбросит простыню. А ночью этот ужасный сверток может побыть и на дворе, под окном.
Она приподнимает одеяло на окне. Что это? В его окне свет. Он дома. В комнате, которой Агнешка не забудет, в которую никогда уже не войдет. Он как раз стоит у окна и глядит прямо в ее сторону. Заметил ли он ее? Агнешка отходит и зажигает ночник у постели. Сама не знает и даже не задумывается, зачем. Ладно, пусть он ее видит. Она снимает одеяло и растворяет окно настежь. Миг спустя — или ей только показалось, что миг спустя? — кто-то промелькнул в глубине комнаты и свет погас. Агнешка, чего-то испугавшись, поспешно отступает от подоконника. Гасит свой ночничок.
Она все же возвращается к окну. Вздрагивает от холода. В окне напротив темно. Но во тьме за черными стеклами загорелась и погасла маленькая красная искорка. Опять загорелась. Курит, значит. Затягивается все чаще. Вот кончил — могильная тьма.
