— Наконец-то вижу в тебе женщину. А то я уже сомневался. Все человек, человеку, о человеке — во всех падежах… — Он не выпускает из ладоней ее протянутой руки. — Спасибо тебе, Агнешка, что хлопотала за меня у этого скаута, или пионера, или как его там — словом, у молодого Кондеры…
— Как ты узнал? — приходит в ужас Агнешка, чувствуя, что заливается румянцем. А главное этот тон — легкомысленный, всепонимающий. Она вырывает руку.
— Кое-что от старика, кое-что в городе, об остальном догадался. Ерунда, ребячество. Впрочем, я знаю кто. Сегодня узнаю окончательно.
— Как?
— Спрошу у милицейского коменданта. Это вернее, чем торговаться с Мигдальским, черт бы его побрал. — Видя ее испуг, он добавляет: — Комендант пригласил меня на свой постный холостяцкий обед.
— Будь осторожнее с подозрениями, Балч. Ведь можно ошибиться и обидеть кого-нибудь.
— Не ошибусь, глупая.
— Это все оттого, что ты с ней плохо обращаешься, Зенон, непорядочно. — Агнешка не замечает, что, сказав это, она присоединяется к его догадке, невольно соучаствует в обвинении.
— Если хочешь знать, я ей подыскиваю местечко. Вот в Джевинке есть, только это слишком близко. Пусть уезжает куда подальше.
— Она уже знает?
— Узнает… Постой! — Он прислушивается на миг. — Нет, показалось.
— Возвращайся вечером назад, приходи на сочельник, Зенон.
— К кому?
— Павлинка очень звала.
— Пшивлоцкая там будет и Зависляк… Не приду.
— Тогда я тоже. Может, лучше к Пащукам? К Пеле?
— Второй раз вижу в тебе женщину. Браво. Лучше всего было бы к тебе.
— Не приглашаю, не на что.
— У тебя есть все, чего я могу захотеть, Агнешка.
— Не говори так, не огорчай меня. Пить у коменданта будешь?
— Не обязан. Могу не пить. Это зависит от тебя.
— Не говори так. Только прошу тебя: не пей.
— Очень просишь?
— Очень.
— Ты такая красивая, из-за чего бы ни огорчалась, чего бы ни просила… Не люблю, когда женщина вроде газетной передовицы… — Голос его дрогнул, стал хриплым и прерывистым. — Женщина должна быть… — Он подошел совсем вплотную и кончиками пальцев провел по ее бровям, носу, губам. — …Ты должна быть такой, как…
— Без сравнений, Балч! — И она отталкивает его с досадой. — Я не любопытная. А потом они плачут из-за тебя!
— Уже и ревность! Красота! — восторгается он, но лицо его тут же каменеет. Размашистым прыжком он подскакивает к ней, обнимает за талию, прижимает к себе. — Этого я и ждал. Говоришь, с кем хочешь целуешься? Так захоти со мной.
— Нет!
— Разве не за этим ты пришла?
— Балч!
— Да, это я. Да не будь же ты бог знает какой. Подумаешь, большое дело.
— Нет!
— Правда не хочешь? Почему?
— Потому! — Она горячо дышит прямо ему в рот. И едва он пытается оторвать ее от земли, как она внезапным ударом стопы заставляет его ноги подогнуться. Но он не выпускает ее из объятий, а сжимает все сильнее, и оба падают. Его оскаленные зубы сверкают совсем близко, все ближе.
— Что же… — шепчет он, — померимся силами… как тогда с кузнецом…
Агнешкой овладевает бессилие. Эти секунды слишком стремительны и слишком медленны. В голове у нее туман от злой нежности в его глазах, от вздувшейся жилы у него на шее. От досады, от того, что так вот гибнет ее похорошевшая в ожидании надежда, она перестает видеть. Балч опрокидывает ее, распластывает на снегу ее руки. На шее, на щеках, на уголках рта она чувствует его шершавые губы. Напрягшись всем телом, она чуть-чуть освобождается из-под его груди. Отворачивает голову. Сквозь гул пульса в висках до нее вдруг доносится другой, более громкий шум, все нарастающий и словно бы наплывающий, а сквозь этот шум пробивается лай, лай Флокса, и еще мальчишеский крик Тотека. Упрямое лицо опять дотянулось до нее. Глаза полуоткрыты. Шум извне затихает. Пухлая розовость губ, сверкание зубов.
— Пусти! Пусти меня!
Глухой хруст прыжка, сыпучая снежная пыль, что-то бурое мелькает над нею. Чей-то неожиданный толчок, как бы усиленный разгоном падения, отбрасывает Балча в сторону. И он и Агнешка вскакивают. Балч, уже не сознавая, что делает, выхватывает пистолет.
— Я тебя!
Слепой, импульсивный поступок. Пистолет направлен в растерянное, поглупевшее лицо Семена. Палец на спуске судорожно сжимается, раздается жалкий щелчок. Пистолет круто опускается вниз.
Все это происходит мгновенней мгновенного, вне времени, вне действительности. Все еще зажмурившийся Семен, шатаясь, отступает назад. Открывает глаза и уже с горечью и осознанным упреком в прозревших глазах роняет всего одно слово:
— Комендант.
Балч сует ему пистолет.
— Бери. Проверь, дурень, он же пустой.
Уронив голову, он смотрит на свои руки, потом судорожно обтирает ладони о полы пиджака и добавляет тише:
— Заслужил. Драться я с тобой не буду.
А Семен уже повернулся, пошел по склону вниз, держа пистолет на отлете кончиками пальцев.
— Погоди, Семен. Надо поговорить.
Семен неохотно останавливается.
— Где ты проболтался столько времени?
— Мигдальский задержал, — буркает Семен.
— Искал, о чем говорили?
— Не нашел. Предостерегли меня. Из-за этого поехал кружной дорогой.
— В ту сторону?
— Нет, в обратную.
— Как же так?
— Зарытко не принял товара. Я все привез назад.
Балч задумчиво покачал головой.
