— Это был последний ящик?
— Последний.
— Половину раздашь нашим, сразу же. Половину оставим. Пойдешь со мной, Семен…
Уже остыв от гнева, разговаривая чуть ли не приятельским, даже извиняющимся, хоть и резким, тоном, он натягивает куртку и хватает связанные веревкой пихточки. И спускается вслед за Семеном с обрыва, даже не взглянув на нее. Семен тоже не взглянул. Оба исчезают под кронами склоненных сосен. Миг спустя слышится звук мотора.
Пусто. Истоптанный, изрытый снег. От такого снега не веет тишиной и покоем не веет. Она разглядывает снег и корни, нависшие над обрывом. Никого. Тотека нет. То ли сбежал, то ли не хочет показываться. Оно и лучше. Она должна быть одна. И сейчас и всегда. Конец.
Стойкость ли это духа или же она отчаялась и от своей стойкости, и от этого отчаяния, но как долго можно бродить над озером по сугробам? Она, правда, в новых сапожках, но ее пальто не так уже плотно подбито ватином, да и есть хочется. После слишком долгой неподвижности, а затем после этой постыдной борьбы… — нет, надо сделать над собой усилие и больше не вспоминать об этом — ей вроде бы удалось разогреться и обрести бодрость равновесия, но в конце концов ее начинает все сильнее трясти от этой бодрости, надо возвращаться.
Флокс при виде ее сдержанно тявкает и тут же возвращается на свой соломенный половичок. То ли устал от далекой, до самых Хробжиц, прогулки, то ли обижен. Слишком я мало им занимаюсь, болтается чуть ли не все время с чужими людьми, с ребятами, вот и стал равнодушным. Тяжело. Но ничего, переболеем. И вдруг она опять услышала, как Флокс, призывая на помощь, панически лаял сегодня там, над обрывом. Пристыженная, она склоняется к нему и гладит его шелковистые уши. Обижаю я тебя, сиротка. Погоди, мы устроим себе скромный сочельник, ведь мы же проголодались. Устроим сами, никого нам, сиротам, не надо. За день комнату выстудило. Она кладет в железную печку щепки и пару поленьев. Идет в кухонный угол, отгороженный занавеской, изучает свои скудные запасы. Обойдемся сегодня без Павлинки. Да и хорошо, что Павлинка не пристает: небось у самой дел по горло, а может, Тотек что рассказал, уже никак не Семен, вот она и решила оставить Агнешку в покое, деликатная женщина. Семен тоже по-своему деликатен. Будет у нас, песик, грибной суп с перловой крупой и вегетарианские картофельные котлеты, а с соусом или без соуса, это мы еще посмотрим. Хорошо, что у нас есть примус, а то на печурке такое изобилие не уместилось бы. У нас, пан Флокс, зажиточный учительский дом. А как с десертом? Будет. Удивительно вкусное варенье из шиповника — собственная выдумка.
Но и готовка, и еда, и вслед за этим небольшая уборка тоже должны были кончиться. То обидное, что глубоко запало внутрь, пульсируя там темной болью и темным страхом, все равно вспоминается, гнетет, не дает себя обмануть или чем бы то ни было вытеснить. Этот день, хотя он и самый короткий в году, немилосердно тянется и тянется. Ее раздражает приемник, т о т с а м ы й; нет, сегодня она его не включит, да еще и ребятишки зависляковские набегут. К Павлинке она все-таки не пойдет. Если Павлинка уже знает, а она, пожалуй, знает, то тяжело будет видеть ее и выносить понимающе-сочувственное, а может быть, и снисходительно-догадливое молчание. Впрочем, тяжело ей встретиться с любым из тех, кто может знать. Павлинка, хотя и деликатная, а все же долго не вынесет ее отсутствия. Того и гляди постучит в дверь. Или Тотек явится. Ничего не поделаешь, надо бежать из дому! В школе тоже можно читать, проверять тетради, приводить в порядок запущенный дневник… Нет. Не это. Не сейчас. Когда завтра или послезавтра она доберется в дневнике до сегодняшнего дня, то поставит вместо него жирную и, может быть, окончательную черту.
Но и в школе время тянется оцепенело, безжизненно. Она посидела в своей бывшей комнате, переоборудованной в новый, почти уже подготовленный к занятиям класс. Есть даже и доска, она висит на незаметной памятной двери, которая вела когда-то в пещеру из сновидений… (Каким же я была еще ребенком.) Теперь эта дверь — она невольно пнула ее ногой — наглухо закрыта, запечатана доской, и не поверишь, что тут стояла ее кровать. Холодно. Она занялась и классной печью, лишь бы отвлечься, отвлечься чем-нибудь, но едва от побеленной печной стены повеяло первым теплом, как Агнешку понесло во двор, в наконец-то сгустившуюся непроглядную тьму, рассеиваемую только блеском снега.
