— Холодный ты, Иван, — Костя вздохнул. — Гордость побоку, возьмем Латышеву. Она на каторге родилась, с ножа ела, человеческого слова не слышала…
— И помоги ей — она нам поможет…
— Вот-вот, — усмехнулся Костя. — Ты — мне, я — тебе. Ты человеку дай, еще раз отдай, а последнее подари.
— Ты вроде в семинарии не обучался…
— Богаче становится не тот, кто берет. Хватит теорий, субинспектор. Когда тебя по заслугам оценят, встану, освобожу место, а пока к тебе вопрос.
— Чем могу, — Мелентьев наклонил голову.
— Мы воровской сход окружим и упрячем в домзак, — Костя загнул палец. — Сколько среди них будет нелегалов и разыскиваемых?
— Трое-четверо…
— Остальных мы через сутки освободим, — Костя загнул второй палец.
— Мозги промоем, приструним…
— Озлобим, — возразил Костя. — Пойдут они на глазах друг друга в тюрьму? Не пойдут. На миру последняя сопля станет оглоблей выламываться. Начнем крутить, бить — возможна перестрелка. Сколько потеряем людей? Сколько убьем? Сколько человек намотает себе срок по горячке?
— Что вы предлагаете, Константин Николаевич?
— Я совета прошу, уважаемый Иван Иванович. Вы профессионал.
— Надо доложить по инстанции, — Мелентьев кивнул на дверь.
— Волохову мы, конечно, доложим, однако, полагаю, собственное мнение иметь обязаны.
— Окружать и брать подчистую, — сказал Мелентьев. — Только без солдат…
— Красноармейцев…
— С военными всегда сутолока и стрельба — операцию проводить оперативным составом. Брать с двух сторон, снаружи и изнутри. Узнав пароль, войти на сходку.
— У батюшки, во время вечерни, — пробормотал Костя. — Сколько церквей в Москве?
Мелентьев взглянул недоуменно, улыбнулся настороженно, поняв, что его не разыгрывают, рассмеялся. Воронцов нахмурился, Мелентьев рассмеялся еще пуще, белоснежным платком вытер глаза, протер пенсне.
— Так в церкви, полагаете? — Мелентьев согнал с лица улыбку. — Батюшкой московское ворье Веремея Кузьмича Селиверстова величает. Он в молодости по части церквей шустер был, а сейчас содержит трактирчик на Марьинском рынке. Извозчики да грузчики, девочки попроще, самогонка. Место умный человек выбирал: Марьина роща, кварталы хибар, не приведи господь. Там за каждым углом два входа и три выхода. Люди годами живут, все друг дружку в личность знают, любой чужой, как его ни одень, засветится там месяцем в ясном небе.
— Значит, и спорить не о чем, облава отпадает.
— Надо узнать пароль для входа. Местные друг друга знают, а будут в основном пришлые. Наверняка Корней и Савелий какое-нибудь словечко позаковыристее придумают. — Мелентьев взглянул в окно, поддернув брюки, присел на подоконник. — Как же нам Латышеву отыскать?
Зазвонил телефон. Костя снял трубку, сдерживая волнение, сказал:
— Слушаю.
Даша шла по Тверской вверх. Жара, мучившая город с неделю, спала, наступила нормальная для Москвы осень, люди вздохнули облегченно и вышли на улицу, которая недавно казалась им дорогой в ад. Казалось, вышли все, кому надо и кому не надо.
На Тверской царило радостное оживление, ярко поблескивали витрины, голоса звучали добрее, лошадиное ржание — звонче и радостнее, беспризорные мальчишки-папиросники не приставали настырно. Человек расчувствовался, даже на чертом придуманный мотор — так называли в те годы автомобили — смотрел без раздражения. Из булочной Филиппова вынесли лотки на улицу, пирожки и кренделя расхватывали, словно в жаркие дни маковой росинки в рот не брали.
На Тверской в этот день пахло пожухлой листвой, жареным мясом и французскими духами, сверкали глаза, дарились улыбки, щедро рассыпались комплименты. Поп-расстрига Митрий стоял у Елисеевского неприлично трезвый, держал в руке не чекушку, а чайную розу, не зыркал по карманам, а смотрел ясными глазами в небо, улыбаясь чему-то только ему понятному.
Даша красоты дня не замечала, брела, опустив голову, ни стáтью, ни походкой на себя не похожая, хмурилась, изредка останавливаясь, проводила пальцами по лицу, словно пыталась снять прилипшую паутину. Мужчины, обычно не сводившие с нее глаз, Дашу не замечали: они, мудрые, сильные и зоркие, как сороки, тянутся к яркому и блестящему.
Какой-то приказчик с изящно приклеенными ко лбу русыми завитками подарил Даше улыбку: видно, уж совсем она у него была лишняя. Девушка не ответила, приказчику своего подарка стало жаль, он взял Дашу под руку.
— Милочка, день-то какой…
Даша, думая о своем, по инерции сделала еще несколько шагов, затем повернулась, посмотрела незваному ухажеру в лицо.
— Ты чего? — отступил он. — Ишь, бикса… — договорить не успел — Митрий сграбастал его за шиворот и пустил волчком в веселящийся поток прохожих. Парня закрутило, и нелепая фигура с набриолиненными кудряшками исчезла.
