Потом молчали, Митрий вроде бы дремал, Даша, все такая же прямая и застывшая, смотрела перед собой, не мигала даже.
Во двор вкатился черный лакированный «ситроен», ловко развернулся, чихнул и застыл. Вышел шофер. Графа было невозможно узнать. Он повзрослел, казалось, вырос и раздался в плечах. Кожаная куртка, шлем, очки, поднятые на лоб, на ногах — гольфы и добротные английские ботинки. Он подошел к Митрию, который к маскараду отнесся с доброжелательной насмешкой, снял перчатки с раструбами и протянул пистолет. На огромной ладони Митрия оружие казалось безобидной игрушкой. Корявые пальцы оказались ловкими, выщелкнули обойму, разобрали вороненый браунинг. Митрий заглянул в ствол, довольно крякнул, собрал, вернул в рукоятку обойму, передернув затвор, дослал патрон в патронник, поставил на предохранитель.
— Забава, но метров с десяти прошьет навылет, — он протянул пистолет Даше, которая открыла сумочку, вынула деньги и спросила:
— Сколько, Дмитрий Степанович?
— Сейчас по заднице получишь, — Митрий рассердился не на шутку, поднялся.
Даша не отступила, протянула на открытой ладони золотой.
— Возьми на счастье, иначе не будет мне удачи.
Митрий взял золотой, щелкнув, подбросил, поймал и, не сказав ни слова, пошел со двора. Даша села в машину. Граф опустил очки и стал совсем взрослым. Через несколько минут они, пугая еще не привыкших к машинам лошадей, катили по Садовому в сторону трех вокзалов, у Красных ворот повернули налево, проехали мимо небольшой триумфальной арки. Неожиданно Даша схватила Графа за плечо и, словно их могли услышать, зашептала:
— Стой, миленький, стой!
— Где? — подруливая к тротуару, тоже шепотом спросил молодой шофер.
Даша вынула пистолет, щелкнула предохранителем, через стекло смотрела на Хана, который стоял на противоположной стороне переулка и, улыбаясь, смотрел в небо. В руках у него была сумка с поллитровкой и какой-то снедью. Даша выскользнула из машины, обогнула ее. Хан пропал. Граф тоже выскочил на мостовую, прикрыл собой Дашу, которая стояла с обнаженным пистолетом в руке.
— Паненка, убери пушку, я этого мальчика срисовал. Скажи слово — руками удавлю.
— Ты — его? — Даша спрятала пистолет, горько улыбнулась. — Ты, когда его, мальчик, увидишь, на другую сторону переходи. Не обижайся, Граф, но он тебя плевком перешибет. Да и мой он. Хочу взглянуть, как подыхать будет.
Даша вышла из машины за три квартала от дома, обогнула его, приглядываясь, как из него уходить удобнее. План у нее сложился простой. Хана застрелить сразу, как войдет: первую пулю — в живот, вторую — в лоб. На сходку она пойдет, пусть Костя берет и ее, — всех: с этой жизнью пора кончать. Думала Даша о предстоящем спокойно и равнодушно, будто не о себе.
Калитка висела, где ей и положено, открылась без скрипа, на крылечке лежала мокрая тряпка, и Даша машинально вытерла ноги, перешагнула порог, из горницы пахнуло свежестью и уютом. Пол вымыт до блеска, на столе — скатерка, тарелки, рюмки, бутылка «Смирновской», закуска разложена аккуратно, даже кокетливо. Даша подошла, взяла ломтик ветчины, собралась налить себе рюмку…
— Возьмите, барыня. — Даша резко повернулась и почти налетела на Хана, который протягивал ей перчатки. — Простирнул, а то ручки у вас неподходящие.
«Как он успел? Я же на моторе прикатила». Даша открыла сумку, молниеносно, как все, что он делал, Хан выхватил у нее сумку, прикинул на ладони пистолет, спрятал в задний карман.
— Жизнь свою девать некуда? — Хан вернул ей сумку, Даша, ожидая удара, отшатнулась. — Тебе меня не взять, хоть броневик приволоки. Ясно? — он швырнул ей перчатки. — Ты меня к своим ростовским соплякам не примеряй. Ясно?
Даша молчала, опустив голову: никогда она не чувствовала себя такой беспомощной и униженной, даже на каторге, когда ее, двенадцатилетнюю, бил ногами здоровенный мужик.
— Отвечай. Ясно?
— Ясно, — прошептала Даша.
— Громче.
— Ясно! — выкрикнула она. — Все равно подловлю…
Хан, сверкнув зубами, рассмеялся.
— Подловила плотва щуку — всю жизнь больше есть не хотела…
За столом сидели чинно, ели мало, практически не пили, единственная бутылка «Смирновской» была чуть тронута: как налили по первой, так и осталось.
Во главе стола, хозяйкой, сидела Даша: в черном платье, воротник под горло, скромная нитка жемчуга, руки чистые, без колец, волосы, в тугой узел, прижимали и без того маленькие ушки. Ни дать ни взять молодая вдова, только в глазах не боль или растерянность, а злость и насмешка. Хотя гости и не ели почти, Даша изредка на тарелки подкладывала; движения у нее были мягкие, голос тихий, ласковый, говорила только она, остальные молчали.
По правую руку от Даши сидел Корней, обычно бледный, сейчас с нездоровым, словно неумело наведенным румянцем. Одет, как и утром, под солидного нэпмана, костюм дорогой, неброский, галстук темный, манишка простая, обручальное кольцо тонкое, ни цепочки на жилете, ни булавки дорогой в галстуке. Корней не ел, не пил, поигрывая вилкой, смотрел в пустую тарелку, ждал, когда гости отобедают.
