Митрий обнял Дашу, вложил ей в руку чайную розу и увлек в свой двор, который был для него и гостиной, и спальней. Далеко не безгрешное прошлое Митрия, его физическая сила делали апартаменты недоступными как для шпаны, так и для дворника. Митрий постелил на ящик, стоявший за огромными бочками, чистую мешковину, усадил Дашу, пристроился рядом, достал из необъятных карманов чекушку, соленый огурец и ломоть хлеба. При этом он поглядывал на девушку ненавязчиво, однако внимательно и неодобрительно качнул головой.
Даша отмерила пальцем половину, выпила из горлышка точно, крепкими зубами разрезала огурец, ела хлеб неторопливо. Митрий вылил в себя остатки, слизнул с ладони огурец и вздохнул.
— Ты уж поверь, Дашутка, — он никогда не называл ее Паненкой, — ты девчонка — все отдай и мало. Я жизнь прожил, а таких не встречал. Что темнее тучи? Коська Воронцов прознался о тебе и обидел?
— Я ему сама сейчас сказала, — ответила Даша. — Не в цвет, Дмитрий Степанович. Я себя обидеть не дам, да и Костя человека не обидит.
— Вот жизнь сдает, не передергивает, а получается все не в масть, — Митрий достал вторую чекушку, Даша отрицательно покачала головой, он вылил водку в рот, следом швырнул корку хлеба. — Сказал бы мне кто ранее, что к сыскному начальнику поимею симпатию, плевка на того говоруна пожалел бы. Человек он, Коська Воронцов. Ты замечала, дочка, что к червонцу золотому грязь не липнет? Стирается, стареет, однако чистенький и цельный.
— Нам вместе не жить, — ответила Даша, — да я и не желаю. В прощеных да в пристяжных не ходила.
Митрий согласно кивнул и не ответил. Они молча сидели на пустых ящиках, отгороженные от любопытных глаз огромными пивными бочками, пахнущими хмелем.
— Нельзя запрячь коня и трепетную лань, — пробормотал Митрий, теребя косматую бороду. — Дмитрий Степанович Косталевский некогда университет окончил, и не последним в выпуске, отнюдь не последним… Дашенька, чего-то мы с тобой в этой жизни не поняли. Тебе простительно, птаха, хоть и соколиной породы, а малая. А мне уже к семидесяти подкатывает, пора бы умишком обзавестись, а может, поздно, а может, пропито…
Даша сидела, держала спину прямо, руки на коленях, будто на уроке закона божьего, на котором и не была сроду. Локоны у нее из-под шляпки выбились и ласково шевелились на гладком лбу, светлые глаза из-под черных ресниц смотрели холодно, полные губы сжаты, таили злую усмешку.
Митрий видел все, старался разговором отвлечь. Старик единственный знал о встречах Даши и Кости Воронцова и, хотя сам, как говорится, был в законе, никому ни словечка не шепнул. Он понимал: не станет сыскной с налетчицей разгуливать по улицам и толковать о деле. Встретились двое молодых и красивых, интересно им, кровь играет, толкает друг к другу, и не ведают глупые, что жизнь их к разным концам веревки привязала.
Даша не слышала разглагольствований Митрия, думала о себе, не могла понять, каким образом сообщила Косте о сходке, ведь она братьев своих заложила, отдала милицейским. Почему, как такое случилось? Что же ты. Паненка, наделала? Тебя люди знают, верят, тебя прикрывали, твою ношу на плечи взваливали и молча тащили в суд, потом по этапу. Продала. Отменить сходку? Сказать, узнала краем, по случаю, мол, облава готовится. Поверят? Корней зарезать велит. Хан и сделает. Она ощутила под лопаткой холод металла.
— Даша, — Митрий положил руку ей на плечо, — слышь, чего складываю? Приходили ко мне, людишки вроде бы собраться решили, потолковать требуется.
— Знаю, Дмитрий Степанович, не ходи…
— Полагаешь, — Митрий понял: Воронцов о сходке знает. То ли она ему шепнула, то ли он ей. — Корнея упредишь?
— Не говорила я ничего, почудилось тебе, — быстро сказала Даша. — Мне фигура нужна, понимаешь, отец, один человек от жизни совсем устал, помочь ему необходимо.
— Глянь на меня, — после паузы ответил Митрий; заглянул в ее прозрачные глаза, понял, что не себя решить хочет. — Из Москвы подашься в нелегалы? — хотел отговорить либо отказать — решил: чему быть, того не миновать, да и раз задумала, сделает. А пистолет ей любой мальчишечка деловой с радостью отдаст.
По короткому свистку Митрия явился подросток — оборванный и давненько не мытый, с манерами Дугласа Фербенкса. Даше он сдержанно, но почтительно кивнул, на Митрия взглянул вопросительно и застыл в небрежной позе.
— Граф, притарань мне игрушку, что давешний фраер тут обронил. Проверь сам, на ходу ли она.
Парень поклонился, но Даша остановила его:
— Загони сюда мотор, Граф. — Она улыбнулась. — Приодеться можешь?
— Как прикажете, Паненка, — Митрий заурчал неодобрительно, и парень поправился: — В каком платье желает меня видеть мадам?
— Чисто и без фраерства, — Даша вновь улыбнулась.
Митрий покачал головой, вздохнул и сказал:
— Мальчонку надо властям отдать, пока не поздно. Я его грамоте обучил, истории государства нашего Российского, он по-латыни может. Так к чему все? Дорога-то отсюда — туда, а мальчишка жить должен, ведь не для тюрьмы же человек рожден.
