– Что это, и почему должно меня волновать? – Драко точно когда-то слышал это слово и точно оно было связано с чем-то плохим, но почему с болезнью своей подружки золотой мальчик решил прибежать к нему, было непонятно.
– Ханахаки – это болезнь, – парень запнулся, прикрыл глаза, и явно на память продекламировал: – Ханахаки – древнейшее и опаснейшее заболевание, вследствие которого внутри поражённого начинают расти цветы, опоясывая лёгкие, а позже и все внутренние органы, затрудняя дыхание, делая его, впоследствии, и вовсе невозможным. Возникает болезнь от безответной любви, и не имеет антидотов. В первые дни человек откашливает отдельные лепестки. Спустя недели, через мучительный кашель и рвоту – цветы. На последней стадии это могут быть целые соцветия. Излечиться можно лишь благодаря искреннему признанию возлюбленного. Современная медицина предлагает и другой метод – операция, позволяющая вычистить тело от цветов, но при этом лишающая пациента всех чувств и эмоций. Данное заболевание практически не изучено, в связи с низкой степенью заражения и ещё более низким порогом выживания.
Малфой всегда был довольно сообразительным. Ещё на первых фразах он вспомнил, что когда-то давно Нарцисса, в качестве страшной сказки, поведала ему историю о ведьме, безответно влюбившейся в человека, и этой дрянью заболевшей. Она умерла в мучениях, а маленький Драко совсем не понимал: как это – быть нелюбимым. Сейчас он вырос, и не понимал другого: как можно любить.
– Ты хочешь сказать, Грейнджер в меня… влюбилась? – Полный ненависти взгляд Поттера послужил ему ответом. – Мерлин, какая ирония, – слизеринец расхохотался, ничуть не испугавшись кулака, впечатавшегося в стену в миллиметре от его лица. Злоба гриффиндорца была забавной.
– Это не смешно, ты, мерзкий ублюдок!
– Ну-ну, не стоит оскорблять мою мать, Поттер. Я понял твою проблему, но всё ещё нахожусь в недоумении: почему ты ко мне пришёл? Вряд ли чтобы польстить моему самолюбию: любовь грязнокровки – не то, чем стоит гордиться. Ты же не надеешься, что я пылаю к ней какими-то нежными чувствами? Пожалуйста, Поттер, не заставляй меня разочаровываться в твоих умственных способностях ещё больше.
– Просто приди к ней. Так Герми станет легче. Малфой… Пожалуйста. Я правда тебя умоляю, – Гарри внутри весь горел от этих слов, но сказать их – меньшее, что он готов был сделать для подруги. Чёрт, если бы змеёныш приказал целовать ему ботинки, взамен на минутное посещение старостатской спальни, из которой уже неделю не выходила Грейнджер, он бы ни на секунду не задумываясь сделал бы это.
– Что же мне будет за это, золотой мальчик?
– Всё, что пожелаешь.
Дверь хлопнула, оставив Малфоя наедине с собственными мыслями. Грейнджер, надо же. Тощая, низкая Грейнджер, которая, кажется, не догадывается о существовании расчёски. Грейнджер, которая когда-то залепила ему пощёчину. Грейнджер, которая, он был уверен в этом до сегодняшнего дня, была без ума от своего рыжего дружка. Грязнокровка Грейнджер подыхала от любви к нему. Чёрт возьми, мог ли этот день стать ещё интереснее?
***
Гермиона умирала. Она знала об этом уже несколько недель, но мальчики выяснили лишь в прошлый понедельник. Сама виновата. Надо было тщательнее прятать бордовые бутоны роз, выпадающие из её рта после мучительных, раздирающих лёгкие приступов кашля. Сначала она спихивала всё на простуду, после – на бронхит. Попыталась убедить друзей в непонятно откуда взявшейся на седьмом году их дружбы аллергии.
– Ноябрь, Герми, на что у тебя может быть аллергия? – Гарри хмурился. Вид подруги ему совсем не нравился. Кожа её стала бледной, отдавала синевой. Глаза впали, потеряли свой цвет, затемнённые фиолетовыми кругами под ними. Руки дрожали, она вечно куталась в огромные свитера. Носила с собой целые пачки бумажных платочков. Кашляла в них так страшно, что профессора умоляли её сходить к целительнице, а не разносить заразу, но гриффиндорка раз за разом убеждала всех в том, что ничего страшного не происходит.
– Не знаю, Гарри, иногда она появляется просто так… – Очередной спазм помешал ей выдать ещё одну нелепость. Отвернулась, достала платочек, слишком тонкий для того обилия лепестков, что выхаркивало измученное тело вместе с кровью. В этот раз были не лепестки. Целый бутон. Горло будто рвал своими когтями медведь гризли, и Грейнджер поняла, что её розы обросли шипами.
– Что там у тебя, – она не услышала его шагов, поглощённая собственной болью. Слабые пальцы не смогли сжаться в кулак, пряча цветок. Её рот – кровавое месиво. Она сама не человек больше, а горстка кое-как скреплённых скотчем конечностей и внутренних органов, ничего кроме бесконечных страданий не испытывающая. – Какого чёрта? Что это такое? Блять, Герми, что это? – Он отшатнулся, а она улыбнулась. Это случайно вышло: просто представила, какой её сейчас видит лучший друг, и это показалось комичным. Он не испугался Волан-де-Морта, но несколько капель крови из тела подружки, да цветок, означающий вечную страстную любовь, – и храбрый спаситель мира уже трясётся от страха.
