В кабинете, где еще утром был порядок и чистота, царил настоящий разгром. По всему полу валялись какие-то письма, книги. В углу рухнула книжная полка, превратившись в кучу деревянно-бумажного хлама. Письменный стол залит чернилами, которые все еще капали прямо на паркет и пачкали его замысловатый рисунок.
— … Это надо же, Пушкин, гений русской литературы, наше все, банальный либераст, продавшийся за тридцать серебряников, — его голос все еще звучал потрясенно, хотя боль чуть и притихла в сравнении с утром, когда он только-только все узнал. — Вот, оказывается, откуда все эти разоблачения самодержавия и крепостничества в стихах и прозе. Просто проплатили…Что же ты, Сашенька, как Павлик Морозов, все сдал-то?
Александр в сердцах оттолкнул от себя полупустой графин, заливая водкой паркет. Следом туда же полетела и рюмка, с хрустом разлетевшаяся на осколки где-то в углу комнаты.
— Я-то, грешный, думал, что дело опять в какой-то женщине. Ну, понравилась замужняя баронесса или, черт с ней, графиня, пошалили вдвоем, наставив барону или графу рогов, — подвыпивший, он размахивал руками, говорил с обидой и одновременно с удивлением, словно до сих пор еще не мог поверить в случившееся. — А здесь, б…ь, оказывается целый заговор, предательство. Саня, ты же Родину, получается, продал.
Его гуляющий по комнате взгляд, наконец, опустился на пол, на разбросанные кругом письма. Смятые, скомканные, какие-то разорванные, а какие-то еще целые, они валялись десятками, являя собой доказательство активной переписки Пушкина с французским послом в России бароном де Барантом и с каким-то магистром лордом В, с которыми обсуждались совместные действия по дискредитации власти и самого императора. И поэту в этом деле отводилась весьма серьезная и важная роль, учитывая его особый авторитет среди аристократии и «думающей» части российского общества. Пушкин должен был делать именно то, что мог делать лучше и талантливее всех, а именно — писать о глупых чиновниках, жестоких военных, повальном воровстве и бесчестии в высшей аристократии, глубинной дурости и забитости русского крестьянина, исконном, почти генетическом варварстве славянина.
И Александр Сергеевич писал. Причем делал это с присущим ему талантом, заставляя сердце сжиматься от горести и злости. Люди читали его стихи о страдающей русской глубинке, прозу о глупости власти, о жестокости солдат и генералов на Кавказском фронте. Естественно, обсуждали, говорили об этом, обвиняли, возмущались.
— Вашу мать, кажется, я не письма читаю, а РЕН-ТВ смотрю. Какие-то заговоры, заморские вредители, внутренние враги… Саня, дурак ты африканский, ты как на все это подписался?
Пушкин сидел на полу прямо напротив ростового зеркала и с обидой спрашивал у своего отражения.
— Неужели, поверил во всю эту чушь про славянское варварство и цивилизованный Запад? Как⁈ Ты глаза-то раскрой? Не китаец же, сможешь раскрыть…
Эти письма стали для него настоящим ударом — оглушающим, выбивающим землю из под ног. Вот он никак и не мог в себя прийти. Ведь, Пушкин, вокруг фигуры которого строилась чуть ли не вся классическая русская литературы, духовность и т.д. и т.п., оказался самым настоящим агентом влияния Запада.
— Скажи, облегчи душу, как на духу. Все-таки за деньги продался, по идейным соображениям или все вместе? Ты же, и такие, как ты, ведь все расшатаете к чертовой матери! Хаете, постоянно обливаете грязью и дерьмом, прямо заставляете поверить, что мы свиньи, а наше место в хлеву и колоды с помоями! Саня, мы же за эти сотни лет почти поверили в это — в свою ущербность, в свое варварство, свою косолапость. Понимаешь, ты это, черт тебя дери⁈
Среди русской аристократии издавна были популярны идеи об исконном варварстве русского мужика, его неспособности стать по-настоящему образованным, неготовности построить полноценную цивилизацию. Ведь, не придумано же, что кровь русских императоров чуть ли не на девяносто процентов немецкая, что весь состав первой российской академии наук был выходцами из немецких княжеств, что великого Ломоносова гнобили и гоняли, как сидорову козу, что веками вся русская аристократия прекрасно говорила по-французски и не могла два слова связать на русском языке! Значит, и Пушкин мог совершенно искренне проникнуться всеми этими идеями о Великом Порядке и Законе с Запада, о Варварстве Востока. Конечно, мог…
— Эх, Саня, Саня, что же вы за племя такое? — Александр горько вздохнул и потянулся за еще одним графином, что спрятался за ножкой кресла. Там, как ему показалось, оставалось еще немного водки. — У себя дома все вам не мило, а у соседа, значит, все хорошо, цветет и пахнет. Что же вы за ущербные такие? Жалобщики, предатели, тунеядцы… Не нравится, не по вам, знаете, как правильно, так делайте!
Глядя на отражение, Пушкин уже коснулся губами горлышка графина. Но рука дрогнула, пальцы разжались и графин выпал, облив штаны и рубаху водкой.
