Александр заметно помрачнел. Кто такой Танеев, ему было прекрасно известно. Александр Сергеевич Танеев уже почти два десятка лет бессменно являлся статс-секретарем императора, который ему безмерно доверял. Именно Танеев отвечал за то, кого допускать, а кого не допускать к «императорскому телу». Очень серьезный человек, от неприязни которого просто так не отмахнешься.
— Александр Сергеевич, прошу вас, не пытайтесь пройти, — жалобным тоном проговорил поручик с тяжелым вздохом. — Давайте, я попробую поговорить со своим командиром — полковником Зильберманом. Может быть что-то проясниться, и тогда сообщу вам.
— Государь знает об этом? — глухо спросил Александр, боясь получить утвердительный ответ. Ведь, такой ответ станет ему смертельным приговором, и будет означать, что влияние ордена проникло очень глубоко в государственный аппарат империи. — Это он отдал приказ не пускать меня во дворец?
Воротынский, чуть помедлив, в ответ покачал головой.
— Вряд ли, Александр Сергеевич, — осторожно проговорил тот, тщательно подбирая слова. — Я не думаю, что это сделал сам государь. О таком бы сразу же стало известно.
— Это дает надежду, — Пушкин похлопал поручика по плечу. — Тогда мне пора…
Пушкин в полной прострации слез с пролетки. До крыльца дома осталось не больше десяти шагов, но он больше не сдвинулся с места. Александр больше не знал, что ему делать дальше. Все его тщательно разработанные планы пошли прахом.
— Не врал, с… Получается, орден везде окопался — сначала обер-полицмейстер, теперь уже статс-секретарь императора. На самом верху сидят. Б…ь!
Выругавшись, поднял голову и увидел людей на крыльце. Впереди стоял его брат — Лев Пушкин, бледный, растерянный. По правую руку от него — Таша, выглядевшая еще бледнее и потеряннее. За ними виднелись две женские головки Ташины сестер.
— Сашенька! Саша! — крикнули едва ли не все вместе, привлекая его внимание. — Сашенька!
Устало улыбнувшись, поэт тоже махнул рукой. Ему сейчас никак нельзя было выглядеть растерянным, не знающим, что делать. Они, его семья, должны видеть в нем несокрушимую скалу, защитника, который не даст случиться ничему плохому.
— Ничего, Сашка, пробьемся, — пробормотал он, пытаясь хоть чуть взбодриться. — Проиграно лишь сражение, но никак не война.
Вскинул голову, расправил плечи.
— Все будет хорошо.
Как же он жестоко ошибался…
— Саша, наконец-то, ты вернулся! — первым бросился к нему Лев. — Я уже сам хотел ехать к обер-полицмейстеру, проситься на прием. Вот, у меня уже готовы прошения… Подожди, ты ведь еще ничего не знаешь!
У Пушкина при этих словах нехорошо «заныло под ложечкой». Похоже, еще какая-то гадость произошла.
— Что еще случилось?
— Саша, у нас отозвали разрешение на издательство всех наших газет и журналов, а еще разорван договор на аренду нашего салона, — говоря это, Лев тряс пачкой каких-то бумаг. — У нас же больше ничего осталось. Мы опять остались с голым задом…
В столовой собралось почти все семейство Пушкиных — Лев Пушкин в неизменном щеголеватом костюме английского кроя, Наталья Пушкина с сестрами Катериной и Александрой. Празднично сервирован овальный стол, много роскошной фарфоровой посуды. В воздухе витают соблазнительные ароматы пряного французского супа, жареной крольчатины, тушеного лосося, нежнейшего паштета из гусиной печени, ядреных соленых огурчиков и моченых яблок, пирогов с картошкой и грибами, и многой другой вкуснятины.
Но никаким праздником здесь «не пахло», скорее уж обратным — несчастьем или трагедией. Собравшиеся хранили упорное молчание, стараясь не смотреть друг на друга. На лицах застыла печаль, а у кого-то и страх. Никто не тянулся к закускам, вилки и ложки оставались строго на своих местах. Лишь Лев то и дело прикладывался к бокалу с красным вином, заглушая тяжесть внутри себя.
— Ситуация, прости Господи, — наконец, нарушил молчание Лев, опустошив очередной бокал. Услышав его возглас, женщины вздрогнули. — Что же теперь с нами будет?
