КСТАТИ, историю про ДРУИДА НА ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ считаю одним из самых интересных своих произведений. Легкое, ненавязчивое повествование, в то же время очень динамичное и жесткое местами (для врагов, конечно же). РЕКОМЕНДУЮ
https://author.today/reader/262130/2357408
Санкт-Петербург
Аккурат 4 мая 1838 г. по Петербургу «побежал» слух о том, что Александр Сергеевич занемог. Многочисленным друзьям, знакомым и просто любопытствующим домочадцы с тревогой в голосе рассказывали, что у Пушкина сильная простуда и по совету доктора тот ему прописан строгий постельный режим. Более того, чтобы никто его не беспокоил и не мешал лечиться, поэт отправился в свое родовое имение — Михайловское. Мол, там на свежем молочке, сметанке, курином бульоне и жаркой баньке он скорее поправит здоровье и вернется обратно.
То же самое сообщили и чиновникам из министерства просвещения. Им передали собственноручно написанное Пушкиным письмо, в котором он поручал вести все свои дела по службе помощнику. По слухам, поэт обещался со всей строгостью спросить со служащих о том, что было ими сделано за время его болезни. Тех же, кто провинится и весь срок будет ленится, грозился погнать со службы с волчьим билетом, а то и заключением под стражу.
Только мало кто знал, что все эти слухи о болезни Александра Сергеевича, его письма на службу и знакомым не более чем «филькины грамоты», ничего не значащие писульки. Пушкин был совершенно здоров, ничем не болел, а напротив, был совершенно деятелен. Вдобавок, ни в каком Михайловском его и в помине не было.
Лишь самые близкие люди знали, что поэт сейчас был далеко-далеко отсюда и выполнял личное распоряжение самого Его Императорского величества. Вроде бы это было правдой…
Балтийское море, около ста миль к востоку от Любека
Колесный пароход «Николай I »
Море сегодня волновалось, пусть и не так сильно. Пароход бодро шел вперед, то стремительно взбираясь на очередную волну, то так же стремительно спускаясь вниз. Волны одна за другой накатывали на корабль, всякий раз обрушиваясь солеными брызгами на палубу и распугивая немногих смельчаков-пассажиров. Все это время лишь капитан Шталь в черном плаще и с гордо поднятой головой продолжал стоять на юте, напоминая собой каменную статую одного из непоколебимых греческих героев. Он сурово вглядывался в морскую даль, время от времени обращаясь к помощи внушительного бинокля. Трасса оживленная, и в такую погоду нужно ухо востро держать.
— Кажется, ветер усиливается, — он поморщился, чувствуя, как холодеет правая щека. Ветер холодный, неприятно холодил шею, забираясь под плащ. — Боковой… Плохо.
Грохотали гребные колеса, сильно бурлила вода вдоль бортов, отчего за кораблем тянулся длинный белоснежный след, сильно выделяющийся на свинцовом море. Над корабельной трубой клубился дым, сносимый ветром в сторону кормы.
— Плохо… Если так пойдет, то опять опоздаем.
Опоздание, а особенно длительное — это удар по репутации пароходной компании и капитана судна, а также довольно существенные финансовые потери. Ушлые пассажиры так и норовили подать иск к пароходству в случае задержки.
— Кхе, кхе, что за время такое? — Шталь недовольно пожал плечами, задумавшись уже о превратностях современной жизни. — Одно сутяжничество кругом, никому на слово верить нельзя, обманут. Вот раньше было все по-другому…
Какое-то время вспоминал о временах своей бурной юности — плавании юнгой на королевском флоте под гордым флангом Британской империи, жаркие ночи с красавицами мулатками с далеких южных островов, частые пьяные стычки у грязных портовых кабаков и многое, многое другое.
Наконец, он вздохнул и «вернулся» обратно. Стоя на ветру, пусть и в теплом плаще, довольно сильно продрог. Сейчас ему точно бы не помещал стаканчик горячего грога, к которому он пристрастился еще на королевском флоте.
— Да, стакан грога не помешает. Главное, горячего грога…
Уже собираясь покинуть ют и спуститься на палубу, капитан вдруг остановился. Замерев, стал внимательно смотреть в сторону носа, где нередко прогуливались пассажиры. Там, похоже, кто-то появился, не испугавшись непогоды.
— Смотри-ка, опять эти…
Причем сказал так, что сразу чувствовалось его неприятие. «Этими» капитан Шталь называл группу пассажиров из девятнадцати неразговорчивых мужчин, забравшихся на корабль с огромными сумками и арендовавшими соседние каюты. И на первый, и на второй, да и на третий взгляд, они были мало дружелюбны. Ни с кем из пассажиров не особо не общались, лишнего не болтали, и, вообще, старались лишний раз из каюты не выходить.
