— … Что вы молчите, камрады⁈ Вы же сила! Вы же проводники новой, более счастливой, жизни! — Пушкина уже несло по «бурной горной реке» воспоминаний, где все смешалось в какую-то дикую смесь. Стоя уже на столе и потрясая кулаками, он представлял себя революционным оратором в комиссарской кожаной куртке с наганов в руке. Перед ним толпа вооруженных матросов с самой Авроры, а за спиной тот самый Зимний. — Вы боевой отряд пролетариата!
— Да! — взревели разгоряченные студенты во главе с Мавром. — Веди нас!
Что случилось дальше, Александр уже и не помнил. Вроде бы снова «бахнули» по кружке пива, по второй, а потом куда-то пошли. В голове остались обрывки каких-то совершенно безумных воспоминаний о беготне, драках и даже стрельбе.
г. Шверин
Отделение жандармерии Великого герцога Мекленбургского.
— … Ад⁈ Камрад, слышишь⁈ Подымайся, нас выпускают! Камрад, Александр⁈
Пушкин со стоном отмахнулся от этого хриплого назойливого голоса. Голова и так гудела, словно улей с пчелами. Хотелось просто валяться без всякого движения, никак не двигаться. Больно уж бурной оказалась ночь.
— Вставай, говорю тебе! Жандармы нас выпускают! Хватит, и так всю ночь уже здесь провалялись…
Кто-то вцепился в плечо Александра, и с силой начал его тормошить. Дергал так, что поэта шатало из стороны в сторону.
— Отвали! Голова раскалывается, аж мочи нет…
Но тормошить его так и не перестали.
— Черт! Что же вы за черти такие⁈ Видите, плохо мне, страдаю я. Отстаньте от меня, черт вас дери…
С трудом, но глаза Александр все же смог открыть. Несколько минут сосредотачивался, растирал глаза, пока, наконец, картинка не прояснилась.
— Мавр⁈ — Пушкин увидел, что рядом с ним сидел его недавний знакомец по прозвищу Мавр. — У меня голова так болит, что дышать сложно… И, вообще, где-то мы? Что еще за решетки такие?
Они, и правда, находились в небольшой комнатушке с двумя лавками и крошечным окошком с решеткой. Очень уж на тюремную камеру похоже.
— Ты чего, камрад, правда ничего не помнишь⁈ — у студента лицо от удивления аж вытянулось. — Ну, ты дал вчера! Знатно мы покуролесили. Пол города на уши поставили, а в конце концов подрались с жандармами и за решетку «загремели».
— Вообще, ничего не помню, — мотнул головой Александр, и тут же сморщился от сильного приступа головной боли. — Перепил, похоже.
Студент неожиданно схватил его за руку и крепко ее пожал. Выглядел при этом как-то странно — одновременно проникновенно и загадочно.
— Александр, ты открыл мне глаза. Вчера… Понимаешь, вчера, ты все правильно сказал. Идеализм — это путь в никуда. Это полнейшая близорукость, которая скрывает истину. Ты абсолютно прав! Познание возможно лишь через диалектический материализм! Как же я ошибался⁈ Диалектика объясняет все — и прогресс технологий, и общественные изменения, и неравенство классов! Ты настоящий гений!
Так ничего толком и не поняв из этих сумбурных объяснений, Пушкин буркнул в ответ что-то неопределенное:
— М-м-м…
Почти вся вчерашняя ночь, словно вылетела из его головы. Вообще, ничего не понял. Все мысли были лишь об одном — подлечиться бы, чтобы головная боль прошла.
— Знай, камрад Александр, у тебя теперь есть настоящий друг! — студент снова протянул свою руку. — Карл Маркс!
Пушкин пожал его руку, молясь про себя, чтобы его, наконец, оставили в покое.
— Твои идеи невероятны…
И тут до Пушкина дошло, что он только что услышал. Волосы на его голове начали шевелиться, по спине «побежали» мурашки размером с кулак.
— Что? Что, б…ь, ты сказал? — прохрипел Александр, вцепившись в рукав студента. — Повтори, черт побери, что ты только что сказал! Слышишь⁈ Как тебя зовут?
Студент вскинул голову, явно не понимая причину такого удивления.
— Я же сказал — Карл Маркс, студент Берлинского университета имени Гумбольта. Мы же вчера с то…
Но договорить не смог, так как Пушкин из-за всех сил тряхнул его.
— Ты Маркс? Б…ь, ты тот самый Маркс⁈ Но ты же бородатый должен быть, — растерянно бормотал Пушкин, перед глазами которого стоял самый известный портрет одного из создателей коммунистической идеологии. — Черт, какая борода? Ты же молодой еще… Черт, точно. Ведь, знакомые звали молодого Маркса Мавров за его смуглую кожу и курчавые волосы… Мать твою-ю-ю…
Он схватился за голову и громко застонал.
— Опять! Опять! Черт побери! Это какой-то злой рок…
И тут резко вскинул голову с выпученными, как у безумного, глазами.
— Получается, я придумал коммунизм⁈ Б…ь…
г. Шверин
Видели хоть раз, как сухой хворост загорается? Сложишь высохшие ветки горкой, поднесешь зажжённую спичку, и тут же все заполыхает. Раздается громкий треск, крохотный огонек в один момент вырастает в размерах — в ширину, в толщину и в высоту. С жадностью начинает пожирать все новые и новые ветки. И вскоре на месте крохотного огонька уже полыхает огромный костер, вытягивая к небу ярко-красные сполохи.
