Да, хотела. Мы говорили об этом. Думаю, она оценила тот факт, что я потратил время на объяснение того, что, берясь за эту работу, мы не считали себя альтруистами и руководствовались многочисленными личными соображениями.
Не помню, чтобы я когда-либо пользовался этим словом для описания первого впечатления от кого бы то ни было, но она была изумительна. Первые пять минут она держалась несколько напряженно и настороженно, как бы определяя, кто я такой. А потом оказалась по-настоящему очаровательной, сердечной и веселой особой, чем, собственно, ошеломила меня. Я словно бы общался с кинозвездой, хотя она держалась много более непринужденно. Нам несколько раз звонили, и она мужественно отражала нападки. Я был удивлен присущими ей чувством юмора, готовностью слушать, а также легкостью выражения собственных мыслей.
Мы провели вместе почти целый час, и это были самые памятные пятьдесят четыре минуты и сорок восемь секунд всей моей жизни.
Я несколько раз достаточно объективно прощупывал ее и даже, можно сказать, отчасти исполнял роль адвоката дьявола, поскольку хотел избежать искажений ее образа. Это были времена крайностей, и публичным персонажам навешивались крайне провокационные гиперболы: Клинта Иствуда[329], например, называли фашистом. Левые радикалы вешали подобный ярлык и на нее.
Мы провели этот час вместе, a потом я отвез ее домой. Мы недолго поговорили, и она сказала, что пришлет мне издание «Компрачикос». Я получил его с надписью: «Спасибо за чудесное интервью». Эту книгу с ее автографом я бережно храню.
Должен признаться в том, что находился в некотором трепете перед ней, однако сумел затеять легкую беседу, пока мы в машине ехали по Вест-Сайд-Хайвей.
Дружелюбно. Я предполагал, что она будет держаться более отстраненно, расстраиваться по поводу потери целого утра на интервью; я ожидал, что она будет вести себя как классическая дива, однако она оказалась совсем другой. Оставив свой привычный распорядок дня, она постаралась, чтобы мне было удобно с ней.
Наше общение сложилось самым удачным образом: мы разделяли общие взгляды и разговаривали на одном языке; подобные открытия дорогого стоят. Наверно, когда я впервые попросил ее побеседовать со мной, она подумала: «О боже, еще один из представителей этой контркультуры». Однако все получилось совершенно иначе. Полагаю, что наши способности и здравомыслие были для нее очевидны, и общение потому далось нам без особого труда. Оно началось с просьбы об интервью, продолжилось на самом интервью, потом на дружеской беседе и совместном обеде и далее перешло в непринужденные телефонные приятельские отношения.
После интервью она дала мне номер своего домашнего телефона и сказала: позванивайте, может быть, еще встретимся. Я ответил: «О, мы с женой будем счастливы встретиться с вами». Недели через две-три нас пригласили на ужин. Мы познакомились с ее мужем и долго беседовали вчетвером. Фрэнк был не слишком словоохотлив, однако присутствие его ощущалось.
За ужином мы разговаривали о школе, об образовании как таковом и об общественной деградации, и Айн спросила Мишель: какое, по вашему мнению, решение может найти проблема, поставленная Натом Хентоффом[330] в его статье о запугивании белых подростков в американских школах? Мишель ответила, что поскольку белые подростки являются жертвами, считается, что защищать их должна полиция. Однако, по ее мнению, подобная защита создаст очевидные двойные стандарты, которые приведут к еще более четкому выделению низших классов общества. Еще она сказала, что, по ее мнению, правильное решение состоит в том, чтобы научить белых детей защищаться. Айн расхохоталась и не без иронии произнесла: да вы — фашистка. Мишель рассмеялась. Шутка эта сделалась звездой вечера, и Мишель отправилась домой, гордясь тем, что сама Айн Рэнд назвала ее фашисткой.
Во время всего вечера шла оживленная беседа. Похоже, что Айн занимал вопрос: почему, будучи такими, какие мы есть, мы занимаемся тем, чем занимаемся. Разговор постоянно возвращался к этой теме.
