Нет. Для этого она была слишком открытым и умным человеком. Во-первых, я многому научилась у нее. Она знала, что в прошлом мне случалось участвовать в ситуациях, связанных с групповой приверженностью к неапробированным идеям. Я действительно испытывала проблемы с независимым мышлением. И до сих пор испытываю. Она знала не только то, что я впуталась в оказавшуюся сомнительной психологическую теорию, но и то, что я росла в религиозном окружении, хотя и видела людей, не понимавших, что с ними обходятся очень жестоко, потому что они считали мышление несущественным. Она знала, что я не могла с этим смириться всеми фибрами души — что я не способна поверить в то, что запрещает человеку мыслить. Я рассказываю, что думала, чтобы вы поняли, с чем во мне ей приходилось иметь дело.
Нет. Она не занималась сплетнями, и я тоже. И я никогда не поверю, чтобы эта женщина с кем-либо сплетничала или кого-то обсуждала. Во-первых, не думаю, чтобы она знала, как это делается, и не думаю, чтобы это ее интересовало, во-вторых. Она была слишком искренним и открытым человеком. И если она что-то о чем-то думала, то никак не скрывала этого.
Сам роман не вызывал в моем восприятии никакого негатива. Я просто считала взаимоотношения Рорка и Доминик неправдоподобными. Однако Айн не было дела до того, что кто-то там говорил или думал. Она была уверенной в себе, самодостаточной личностью.
Я однажды спросила ее о том, кто послужил прототипом Доминик, и она ответила: «Я сама в плохом настроении».
Когда умер один из старых партнеров фирмы, он оставил Полу Гитлину большую коллекцию марок. Тот передарил ее Айн, и она была в восторге.
Она раскладывала марки, и однажды во время нашего разговора она помещала марки в альбом. Она показывала мне, как делала это, а также целлофановые обложки и коробки, в которых хранила альбомы. Примерно так.
Она наслаждалась марками. В это трудно поверить, но она действительно наслаждалась. Она открывала свои альбомы с детским восторгом. С самозабвением. Она действительно любила их.
У нее было две кошки. Не помню, как их звали. Я запомнила только их уютные гнездышки. Одно из них, плетеное, с подушкой, находилось в ее спальне.
Да.
Да, я курила. А у нее был рак. Узнав об этом, я сказала: «Вот что, я не буду курить в вашем доме». Но она возразила: «Пожалуйста, курите, это моя единственная возможность вдохнуть табачный дымок. Я бросила курить не по собственному желанию, а потому что пришлось».
Я ее не встречала, однако Айн много говорила о ее визите. Рассказывала, что она предлагала сестре и ее мужу убежище в Америке и что она устроила бы их здесь. И когда сестра сказала, что подумает об этом, но вернулась в Советский Союз, Айн пришла в гнев и отреклась от нее.
Она дала понять, что в Россию возвращаться незачем. Она считала, что предоставила Норе возможность вырваться на свободу, та не воспользовалась ею, и потому разговаривать с ней больше не о чем.
Нет, я не стала бы описывать им ее чувства. Они носили скорее теоретический характер. Нора имела возможность покинуть деспотическое государство и не воспользовалась ею.
O да. Такая милая и сильная женщина.
Потому что она могла терпеть некоторые вещи, которые говорила Айн, и имела силу находиться возле нее. Для этого, поверьте, нужна была сила.
Элоис полагала, что теории Айн неприменимы к чернокожим беднякам. Им не было разрешено читать, они не знали, что такое брак, они были вещами. И что теории Айн применимы только к людям, хотя бы располагающими информацией о том, что нужно делать. Словом, я видела выражение лица Элоис, когда мы спорили. Айн очень нравилась ей. Обе женщины симпатизировали друг другу. Элоис была очень сильной женщиной, их связывала крепкая дружба, равная к тому же.
