Айн Рэнд. Сто голосов полностью

Она держалась аналитически и даже прямолинейно. Она выдвигала какой-либо тезис и уточняла причины, заставлявшие ее это сделать. Комментарии ее учили, и цель их можно было понять. Она, так сказать, представляла собой лазер, пронизывавший предметы до самой сути, показывавший их такими, какие они есть, и почему они такие, какую имеют цель и что можно извлечь из всего этого.

Я не ощущал того, что нахожусь в обществе знаменитой писательницы, я находился в обществе Айн Рэнд. Когда вы разговаривали с ней, это был не разговор ad hominem[166], если вы фокусировали свое внимание на теме, и она фокусировалась на том, что вы говорили, a тогда не было никаких скрытых подтекстов — никаких индивидуальных подтекстов, ничего личного. В этом отношении все было очень чисто.

Однажды вечером я решил, что будет семинар, явился к ней, однако обнаружил, что ошибся, и оказался там в единственном числе. Она была очень любезна, они с Фрэнком пригласили меня в дом, усадили, и мы проговорили полтора часа… она предложила мне прочесть написанный мной отрывок. Интересно, что совершенно неожиданным для меня образом в данной ситуации Айн сперва угостила меня бренди, а уже потом мы говорили о писательском мастерстве.

Она очень положительно высказывалась о моем творчестве, и мы достаточно много говорили о нем. Она была очень и очень сердечным и открытым человеком.

Она рассказывала вам, каким образом можно усовершенствовать ваше владение сюжетом и писательскую технику?

Она рассказала мне, что, собирая материалы для Источника и образа Гейла Винанда, узнала очень многое о журналистике. Еще она сказала мне, что один из сюжетных элементов моего сочинения, поломка печатного пресса, не могла случиться в крупном газетном издательстве. И еще добавила: возможно, вы удивитесь, однако необходимо на сто процентов знать тему, о которой вы хотите писать, даже в том случае, если вы используете только пять процентов написанного.

Вы обращались к ней по имени — «Айн»?

Да. Первоначально это была «мисс Рэнд», однако, завершая курс лекций, она объявила всем, что мы все уже подружились в достаточной мере для того, чтобы начать обращаться друг к другу по именам.

Случалось ли вам общаться с нею помимо литературных курсов?

Иногда мне предоставлялась возможность побывать у нее дома днем — когда Дебби давала ей уроки танца или чего-то в этом роде.

В то время моя жена была танцовщицей и давала занятия по танцу и пластике. Ее занятия посещали многие объективисты, в том числе Айн. Было очень интересно следить за Айн учащейся, а не учащей, то есть находящейся в непривычной для нас ситуации. Однако на лице ее был написан столь неподдельный интерес, она была настолько увлечена упражнениями — прямо как маленькая девочка. Вот это самое сходство с ребенком было во многих отношениях чертой ее характера. Она представляла собой совершенно свежую, бесхитростную личность, способную на такой восторг.

Расскажите мне об упражнениях в танцевальном классе.

Присутствовали упражнения на растяжку и пластику движений по полу. Растяжка спинной мускулатуры, вытягивание ног. В основном тонизирующие и приводящие в кондицию упражнения. В последней четверти занятия — движения по диагонали по полу.

Зачем такие занятия понадобились мисс Рэнд?

Ей были интересны упражнения, а также она хотела понять смысл современного танца. Ее знакомство с современным танцем исчерпывалось стилем Марты Грэм[167], и она предполагала, что современный танец в значительной степени основан на некрасивых приземленных, а не на долгих и возвышенных движениях.

Как она относилась к занятиям?

С увлечением, старанием, доверием; и ни в коем случае не как к достойному осуждения занятию.

Еще что-нибудь общее с мисс Рэнд у вас было?

У нее было собрание пластинок. И я как любитель классической музыки однажды вечером перебирал пластинки и наткнулся на записи Графини Марицы и Принцессы цирка Кальмана, с которых началось мое знакомство с подобного рода музыкой.

А знаете ли вы, какое музыкальное произведение вдохновило ее на написание Концерта Халлея[168]? Оркестровая запись любовной сцены из Бориса Годунова в исполнении Ганса Киндлера и Национального симфонического оркестра. Заканчивая Атланта, она все время крутила эту пластинку. Я обнаружил эту запись в музыкальном магазине Барри Мельцера. У них осталось 78 старых записей 1910-х, 1920-х и 1930-х годов, я рассказал об этом Айн, и она стала частенько наведываться туда. Еще она любила песню Get Out and Get Under…[169]. И такие бодрые вещи, как Цирковой марш и увертюру к Цирку.