– Посмотри, какая композиция и смысловая насыщенность, – сказал он. – Трое здесь – это пирамида людей: мужчина, женщина и ребенок. Это вертикаль возраста и желаний – и при этом жертва большему. Их объединила смерть и обозначила их жизни как несущественные при создании нового и практически вечного. Это ведь верно: жалкие древние египтяне ценны лишь постольку, поскольку пожертвовали своими жизнями при строительстве пирамид, которые дошли до нас и восхищают по сей день. Китайская стена – из этой же прозы. Впрочем, я сторонник более индивидуального подхода, ты знаешь, я не люблю, когда личность размазывают, и она исчезает бесследно – а у тебя именно это и происходит, мне не нравится. Безличная слава – это не по мне.
– Эм… – протянул Томас.
– А тут двое: женщина-Ева сидит, мужчина-Адам лежит у нее на коленях – их тела формируют практически правильный крест. У нее обезображено лицо, а у него нет головы – это символ религии, где, опять же, нет места личности, но, наоборот, есть запрос на ее отсутствие. Важно безличное тело – и, следовательно, беспрекословное послушание догмам. Снова это твое безличное, Томас… Для введения: личность и ренессанс эгоизма убили средневековую церковь и сформировали новую эпоху – и ты явный ее противник. Ты, вероятно, противник всякого индивидуализма и проповедуешь коллективный подход во всем. Ты взываешь к душе зрителя, показывая великие государственные пирамиды и первоосновы религии. Это потрясающий манифест, Томас! И при этом у тебя прослеживается феминистский уклон, ведь женщина сидит, а мужчина лежит, а не наоборот. Ты случаем не профеминист?
– Профекто?.. – не понял Томас. – Герр Эдвард, если вы не поспешите, сфера точно умрет.
– Насрет, – отмахнулся Эдвард. – Никуда не денется.
// В айсе жизнь не на первом месте.
Большим пальцем левой руки Эдвард затер ладонь правой – он всегда так делал, когда думал или был возбужден.
– Но где голова мужчины? Ты ее спрятал? Это загадка – и тут мож… Ага, вижу, ты положил ее в пирамиду – формируешь яркую и прочную связь между религией и государственными достижениями… Хм, это очень интересный ход, замечу я тебе, он располагает постоять и порефлексировать, подискуссировать на разные темы. Вот что я тебе скажу, Томас. Если ты соорудил все это не специально, а ты, конечно, неспециально, ведь у тебя в голове таких мыслей даже не может возникнуть – это не оскорбление, просто ты глуповат, и мы оба это знаем, – то у тебя, возможно, интуитивная тяга к искусству. Природный дар, так сказать. Талантливые музыканты рождаются с чудесным слухом и длинными гибкими пальцами – и могут интуитивно играть музыку, хотя понятия не имеют о партитурах. Ты можешь развить свой дар и стать настоящим художником, вписать свою пока унылую историю в летопись мира, прославиться на века. Что скажешь? Думаю, эта сцена местами даже получше некоторых работ Магнуссона.
– Ох, нет! – вырвалось у Томаса. – Вот уж Айса разрази, мне быть как Магнуссон!..
Томас мало что понял из речи Эдварда – его волновала умирающая сфера, а еще страдал сломанный нос, – но при упоминании Яна Магнуссона он всполошился и побледнел.
Каждый айсаец слышал о Магнуссоне и хотя бы бегло изучал его «шедевры». Томас не разделял идеологию большинства айсайцев о доминировании над человечеством – и потому не принимал айсайского искусства. При виде творений Магнуссона его обычно тошнило. Томас не хотел иметь с прославленным скульптором ничего общего.
Однако он сразу пожалел о том, что сболтнул. Эдвард повернулся к нему – и нахмурился. Усмешка канула в Лету.
– Что ты имеешь против Магнуссона, придурок? – сказал он. – Дуболом вроде тебя не может его критиковать – уясни себе это. Он вошел в историю, его имя знает каждый – а ты, дурак? Ты всю жизнь будешь умиротворять, пока тебя не прихлопнет какой-нибудь сахиец или простой человечишка не вытрясет из твоей глупой черепушки остатки залежавшейся соломы. А не будь меня – ты бы вообще прозябал в отделах хозфака, десятилетиями подметал бы пол или выдавал швабры – кто вообще вспомнит человека, выдающего швабры?! Осел! Я тебе показываю свет и цель в жизни, пример для подражания, а ты воротишь свою невежественную ослиную рожу!
// В айсе при споре переходят на личности.
Любое отличающееся от своего мировоззрение и поведение Эдвард считал мерзостным. Именно поэтому он практически всегда был раздраженным. Но если снисходило хорошее расположение духа, как сейчас, – он мог попытаться переубедить заблудшую овцу. Впрочем, терпения надолго не хватало – Эдвард был вспыльчив и безжалостен. Обычно все заканчивалось тем, что он пускал в ход кулаки. Он считал, что зуботычина для обучения определенной когорты людей – наилучшее средство.
Томас маршировал рядовым в этой когорте – и поэтому ему частенько доставалось за его высказывания. Однако Томас и не возражал. Он сам себя корил за то, что открывает рот, когда не следует.
– Простите, герр Эдвард, вы правы, – заторопился Томас. – Я глуп, не осознаю величия… Это не моего ума… Не под силу…
